И, ругая нас, он уплывает в темноту. И в прозрачном для звуков, похолодавшем воздухе его ругань отчетливо слышна. Когда за поворотом он затихает, я говорю:

– Эй. вы, философы! (А все мои спутники работают на кафедре философии.) Вот вы все гребете и гребете, а я, может быть, специально пошел с вами в поход, чтобы узнать, в чем смысл жизни.

– Это не с нами надо было идти, – отвечает мне Игорь Суханов и ухмыляется.

Ночью мы с ним лежим рядом в своих спальных мешках на парусе, под который я натаскал соломы и травы. У нас есть палатка, но в палатке тесно, и мы с Сухановым спим под открытым небом: я – из самолюбия, Суханов – потому что самый молодой. Походные ночи мне всегда были труднее, чем дневная работа на веслах, а тут я несколько ночей совсем не сплю. Я чувствую, как набрякает, твердеет от сырости парус, каким волглым становится спальный мешок, и жду, когда Суханов заговорит во сне. Во сне он говорит голосом ясным, преподавательским…

– Я пойду! – сказал он обещающе. – Я пойду! На сюй-зюй… На зюй-вег… На зюй-вест… А! Устыдился… Сказал, что выучит географию.

Сердце у меня барахлит. Если бы оно у меня не барахлило, может быть, я бы и не пошел в поход, и не стал бы грести по стольку часов в день.