Но бывают совсем другие люди – такие, для которых жизнь вдали от детской родины трудна и одинока. Такие люди тяжело привыкают к новым нравам и чужому климату – и все их тянет назад. Они быстро забывают то плохое, что приключилось с ними дома, и питают в душе чистый и свежий образ прошлого.

Вот и великий князь Петр Федорович носил в душе память о родной Голштинии – там остались голштинские солдатушки, с которыми он играл в парады и войну, там он мог бы стать властелином своей судьбы и предводителем похода на датчан для возвращения Шлезвига.

Впрочем, он, наверное, не прочь был бы стать шведским королем – шведские нравы, по его понятиям, сходились с голштинскими. Го – ворят, когда он узнал о том, что его бывший опекун, дядюшка Адольф-Фридрих стал королем Швеции, то горько посмеялся: «Затащили меня в эту проклятую Россию, где я должен считать себя государственным арестантом, тогда как если бы оставили меня на воле, то теперь я сидел бы на престоле цивилизованного народа» ( Соловьев. Кн. XII. С. 332).

Словом, презирал он наши нравы.

Среди прочего академик Штелин упражнял великого князя в познании жития, уставов и учреждений Петра Первого. [44] Но не деяния великого деда восторгали великого князя. У него был свой кумир – прусский король Фридрих Второй.

То было новое светило на театре европейской истории. Отец Фридриха, тоже прусский король, оставил ему семьдесят шесть тысяч человек войска и почти девять миллионов талеров казны ( Соловьев. Кн. XI. С. 237). Войско было таким обученным, что скучно было заниматься с ним только маневрами, деньги жалко было растрачивать только на балы и приемы, а Фридрих слишком засиделся в наследниках.

Быстро представился случай показать силу.

Дело было в роковом сороковом году: в одно время с нашей Анной Иоанновной в Австрии умер император Карл Габсбург Шестой; его наследница Мария Терезия не успела еще вступить в права, как Фридрих запустил свое войско в богатую Силезию и отнял ее у Австрии.

В разных концах Европы приняли сей неблагочестивый поступок за сигнал к действию – у других государей тоже были свои армии, другие государи тоже думали о приумножении величия своих владений, а австрийские земли были так широко раскиданы по Европе, что редкое государство не граничило с какой-нибудь областью, принадлежавшей Габсбургам. Посему Франция, Саксония, Бавария и даже далекая Испания начали воевать с наследницей Карла Шестого. – Фридрих в этих войнах блистал и торжествовал. Он совершал молниеносные походы, одерживал разгромные победы; чтобы дать своим воинам отдых, заключал мир, а лишь армия восстанавливала силы, нарушал мир и налетал на вчерашних союзников.

Мы в эти войны пока не вступали, но у нас был союз с Австрией, и Фридрих очень хотел сей союз расстроить. «Я не пощажу денег, чтобы теперь привлечь Россию на свою сторону, иметь ее в своем распоряжении», – писал он своему посланнику в Петербург ( Соловьев. Кн. XI. С. 237). Но в Петербурге против Фридриха был канцлер Алексей Петрович Бестужев-Рюмин.

Мы оставили Алексея Петровича в октябре сорокового года на словах, обращенных к Бирону: «Кроме вашей светлости, некому быть регентом». За свои слова он поплатился через месяц, когда был низложен вместе с Бироном, посажен в крепость и сослан. Через полгода, однако, по доброте Анны Леопольдовны, его воскресили, а после революции Елисаветы Петровны он занял в новом правительстве место, бессменно занимаемое прежде Остерманом: то есть стал ведать всей иностранной политикой державы.

Он брал немалые деньги и получал великие подарки от австрийского, английского и саксонского посланников: счет шел на десятки тысяч рублей и дукатов, – то было принятие естественной благодарности за здоровье, потраченное для поддержания союзных отношений с Австрией, Англией и Саксонией ( Анисимов 1986. С. 97). Но у него имелись собственные, твердые и последовательные мнения о правилах нашей иностранной политики; сам он называл эти правила системой Петра Великого, его враги называли системой Бестужева.

Россия тогда располагалась на том же месте, что ныне, – на востоке Европы. Главными ее соседями были, если следовать от северных пределов к южным, – Швеция, Польша, Австрия и Оттоманская Порта (Турция). В другом конце Европы – на западе – тоже, как и сейчас, находились две другие сильные державы: Англия и Франция. Между ними и нашими главными соседями лежали территории государств помельче – Пруссии, Саксонии, Голштинии, Баварии и многих прочих, чья сила измерялась родственными отношениями их владетелей с королями могущественнейших держав.

Когда Петр Великий стал доказывать миру, что мы тоже люди, он начал воевать с Швецией и Портой за выход к Балтийскому и Черному морям. С Портой он не справился, а у шведов кое-какие земли забрал и даже поставил новую столицу на финских болотах, когда-то подконтрольных шведскому королю. В Швеции очень обижались на потерю болот, в Турции ожидали новых приступов к Черному морю и время от времени поощряли превентивные набеги крымских татар на Кубань и Запорожье.

Чтобы не остаться в одиночестве перед лицом Порты и Швеции, еще при Петре Первом стали искать дружбы с европейскими державами. Установили согласие с Англией, и Англия теперь торговала с нами самым быстроходным способом – по морям. Заключили союз с Австрией, и теперь можно было рассчитывать на австрийскую военную подмогу при спорах с Портой. Хотели породниться с Францией, выдав Елисавету Петровну за Людовика XV-го, но французы имели свои укорененные понятия о политических балансах в Европе и женили своего Людовика на дочери польского короля Станислава Лещинского.