— Пэм Брейди.

— Вот именно. Пусть поместит на первой полосе фотографию парня, чтобы свидетели запомнили, на кого указать на опознании. — Мужчины снова рассмеялись. Но смех получился невеселый, поскольку все понимали — в этом деле, словно невидимый Белый Кролик, [8] прячется очень большая проблема. И Клей чувствовал, что пора о ней поговорить.

— Дел, вы можете на секунду оставить нас одних? — Клей проводил его до двери и плотно закрыл створку. Когда они остались одни, он придвинул стул к Уэсу: — Насколько вы уверены, что убил именно этот парень?

— На все сто, — ответил детектив. — Он был на месте преступления. Потом его тошнило на улице. Этот парень — тот, кто нам нужен. Я считаю, преступление не было спланировано заранее, но совершил его именно он. Скорее всего взбесился, потому что она ему отказала. — С этого момента Клей начал интересоваться деталями.

— Расскажите мне об этой Люси Очоа.

— Сезонная работница. Приезжала сюда много лет подряд. Была замужем. Развелась. Очень вольного нрава. Соседи говорят, что она постоянно водила к себе мужчин. Но в округе не замечали, чтобы наш подозреваемый раньше у нее бывал.

— Но вы все-таки считаете, что преступление совершил именно он?

— Да.

Клею требовалось выяснить точку зрения детектива, только после этого он мог продолжить беседу. Клей был мастером интриги. Наверное, это единственное, что он умел делать хорошо, — передалось по наследству. И хотя сидящий перед ним толстяк ни разу ему не помог, за десять лет прокурор научился читать его, словно открытую книгу. В жизни Уэса Брюма не было оттенков — только белое и черное, как брюки и рубашка, которые он носил. Когда жена после рождения второго ребенка решила вернуться на работу, он от нее ушел, поскольку считал, что место женщины дома. Все очень просто.

— Следов изнасилования не обнаружено? — спросил Клей, хотя заранее знал ответ.

— Нет.

— Вы понимаете, как защитник в суде может использовать факт наличия двух типов крови? — Он словно помахал красной тряпкой перед быком. Уэсли Брюм ненавидел защитников. Они подтасовывали факты и свидетельские показания и учили своих клиентов лгать. Шли на все, что угодно, только бы выиграть процесс, хотя зачастую это означало освобождение из-под стражи преступника. В его ушах прямо-таки зазвучало, как один из подобных умников, будь они неладны, заявляет на суде, что убийство совершил «некий призрачный любовник», а его подзащитный просто заглянул на чашку чаю и совершенно ни при чем. Уэс побагровел. Он не мог взять в толк, почему конституция гарантирует одним подонкам право, чтобы их защищали другие подонки — адвокаты.

— Понимаю. — Это все, что он ответил, но Клей уловил настроение. Пора бить по мячу. Но очень аккуратно.

— Предположим, — начал он, — группа крови подозреваемого будет соответствовать той, что обнаружена на ковре и осколках стекла, что вполне вероятно, исходя из того, что он вам сказал. Вы меня слушаете?

— Да.

— Предположим далее, что на основе имеющихся улик мы устанавливаем, что насилия не было. Следовательно, потерпевшая имела половую связь ранее в тот же вечер. Согласны, Уэс?

Клей понял, что детектив об этом не задумывался, но теперь с его помощью…

Уэс опять кивнул, но не с такой уверенностью.

— В таком случае мы вправе вовсе не принимать во внимание данные анализа спермы. Так? — Уэс согласился. Блестящая мысль. Раз не было изнасилования, следовательно, нет оснований говорить о сперме и давать присяжным повод для всякой ерунды вроде «обоснованного сомнения». [9] Вполне возможно, что такую потаскуху, как Люси Очоа, мог трахнуть кто-то еще до того, как к ней заявился Руди.

— Согласен, — кивнул полицейский.

— Отлично. Но мы должны об этом помалкивать. Вы можете поклясться, что Дел будет держать язык за зубами?

— Не вопрос. А как насчет коронера?

— Гарри Татхилла? Не тревожьтесь. Я его беру на себя. Поскольку они официально вступили в сговор, Клей решил обсудить организационные вопросы.

— Откройте еще одно дело об изнасиловании.

— А если просто похерить результаты анализа спермы?

— Слишком рискованно. — Клей знал, что коронер никогда бы не пошел на то, чтобы уничтожить улику, но Кряхтелке об этом не стал говорить. — Если вопрос о сперме всплывет, мы объясним свою позицию. Уничтожение вещественной улики выглядело бы слишком некрасиво.

— Но как мы можем заводить дело об изнасиловании, если считаем, что никакого изнасилования не было?

— У нас нет веских оснований полагать, что совершилось насилие, но мы продолжаем расследование, не разглашая его детали. В противном случае любой газетный писака имел бы право спросить, какие улики обнаружены в доме убитой, и мы обязаны были бы все рассказать. Таким образом, защита получила бы преимущества, а это нам совершенно ни к чему. Не следует афишировать информацию — так будет лучше. А когда шумиха утихнет, мы, так сказать, рассекретимся. Федералы сплошь и рядом используют этот метод.