Шрифт:
Афиноген Ильич, постепенно успокаиваясь, вернулся в своё кресло.
– Ну, читайте дальше, графиня, что там ещё мой пишет.
– Пишет Порфирий, как тяжело было ему второй раз в Ловче. Болгары, первый раз так сердечно, радостно принимавшие их, во второй раз волками смотрели, и один старик сказал: «Помните, русы, вода с берегов сбегает, а песок остаётся…»
– Хорошо сказал, – пробурчал Афиноген Ильич и, постукивая палкой и исподлобья смотря на Ловягина, добавил: – Можно только тогда идти вперёд, когда уверен, что назад не пойдёшь. Стратеги! Войска-то ничего – схлынут, а каково жителям, что как песок останутся! Плевна… Прут… Позор… Всё проклятые названия… Плевна!
XVIII
Эти жаркие дни второй половины июля Скобелев провёл под Плевной в большом болгарском селении Боготе. Русская армия остановилась в своём движении на Балканы и точно замерла в ожидании чего-то крупного.
Государь жил при армии, деля с нею все походные невзгоды.
Скобелев продолжал быть не у дел, всё в «диспонибельных», как Порфирий и другие офицеры, приехавшие в армию не с частями, а одиночками.
Но не в пример другим одиночкам, у Скобелева, привыкшего к походной жизни в азиатских пустынях, всё было организовано. Был у него повар, был и большой погребец с приборами на несколько человек, чтобы принять и угостить тех, кто будет к нему назначен, было несколько прекрасных – и всё серых – лошадей, и при них киргиз Нурбай в неизменном жёлтом халате, холивший лошадей, как нянька ходивший за своим тюрой и не раз препиравшийся с ним из-за излишней скачки и бравирования опасностями.
– Тебя зацепит – твоё дело, коня зацепит – Нурбай подавай другого. Гавару тебе – не езди, куда не надо.
Эти жаркие дни Скобелев ездил, куда не надо. Сядет до рассвета на коня, в свежем кителе, тщательно умытый, надушенный, весёлый, радостный, бодрый, с ним Нурбай, один-два ординарца или казака терско-кубанской бригады, временно бывшей в его распоряжении, кто-нибудь из штабных, присланных к нему за приказаниями или за сведениями, выедет в поля, в холмы, балки, пустит лошадь свободным галопом и скачет, скачет куда глаза глядят. На лице радость движения, конского скока, в больших, выпуклых, прекрасных глазах напряжённая мысль.
Порфирий попал в эти дни к Скобелеву, чего он так добивался, и должен был скакать с ним по болгарским полям и деревням. Скобелев встретит болгарина, расспросит – и Порфирий диву даётся, как знает все деревни, названия всех урочищ Скобелев, точно родился здесь. Прискачет Скобелев на батарею под Плевной, где сонно копошатся артиллеристы, где все застыли, приморившись в жарком солнечном полудне, соскочит с коня, бросит поводья Нурбайке и, разминая ноги, пойдёт к самым пушкам.
– Устали, Порфирий Афиногенович? Присядем, что ли?
Сядет калачиком подле пушки, вынет из кобуры бинокль, посмотрит в сторону турок и начнёт ласково:
– И без бинокля видно. Глаза у вас хорошие, Порфирий Афиногенович. Видите, Разгильдяев, вот это наша батарея, а там ещё и ещё… А вон там, на гребне-то, уже турецкая будет. Да что я?.. Её вам и не видно. Она не стреляет… А ну-ка, есаул, разбудите-ка её… Откройте огонь гранатами. Авось надумает ответить – вот полковник и увидит, где она находится.
Прислуга бежит к орудиям. Порфирий оглушён громом орудийных выстрелов. И вот уже блеснули вдали жёлтые вспышки ответных выстрелов, выкатились за зелёными холмами клубы белого дыма, и уже свистят осколки, лопается шрапнель, приникли к земле люди, спрятались в ложементы, донеслись ответные громы и сзади слышен крик: «Носилки!»
Кого-то ранило.
Скобелев стоит между пушек. Он спокоен, сосредоточен. Он поглядывает на Порфирия, а тот сидит калачиком, старается улыбаться, делает вид, что всё это пустяки, баловство… даже приятно.
– Что, есаул, на тех же местах? – спросит Скобелев.
– На тех же, – ответит хмурый есаул, – только давеча восемь отвечало, а нынче только семь. Я полагаю, не подбили ли одно…
– Что же… Отлично…
Скобелев похаживает между пушек, ждёт, когда затихнет турецкая канонада. И всё поглядывает на Порфирия.
Стихли громы, улеглись пороховые дымы. Жаркий полдень. Сонные казаки. И вдали двое носилок, удаляющихся от батареи к перевязочному пункту.
– Что же, Разгильдяев, пойдёмте теперь в цепи, на аванпосты, к Владикавказскому полку?
Они идут вдвоём к жёлтым окопам, где, притаившись, лежат спешенные казаки.
– Что это, станица, турки сегодня не стреляют?
– Не стреляют, ваше превосходительство. Надо быть – приморились или спят.
– А вы разбудите их. Ну-ка, сотник, редкий огонь.
И вот уже закурилась дымами «его», турецкая позиция. Завизжали, зачмокали пули. Всё притаилось, спряталось за накопанными земляными валиками. «В-жж, вж-жи… цок, цок, цок…» – щёлкали и свистали пули. Порфирий в землю готов был врыться, так ему это всё было неприятно. Все вокруг лежали, сотник совсем скрылся в своём окопчике и даже голову руками укрыл. Скобелев стоял, как мишень, и внимательно смотрел на турецкую позицию. Он крепко стиснул зубы, так что скулы напряглись. Чуть развевались на знойном ветру рыжеватые бакенбарды. Пули падали подле ног Скобелева. Порфирий стоял в пяти шагах в стороне от Скобелева на виду у него, подрагивал ногой, деланно, напряжённо улыбался, старался не согнуться, не поклониться пуле, когда просвистит или ударит совсем рядом.