Через дверь передалась какая-то вибрация. Великие силы, стремящиеся воспрепятствовать тому, чтобы принц получил принцессу, начали резать.

Стине взяла со стола пластиковую рамку, за фотографией лежал детский рисунок.

— Я получила его за два дня до первых толчков. В письме. Заказном.

Рисунок был раскрашен, тщательно. Каспер увидел замок. С двумя башнями. Рыбок в крепостном рву. Дома и машины. Рыцарский замок. Подъемный мост.

— Это новое здание Министерства иностранных дел, — пояснила она.

Тут он увидел все. Лестницы. Мост. Это был не подъемный мост, ведущий в замок. Это был мост Книппельсбро. Замок не был замком. Это был «Пустынный форт». [77] Город не был городом, это была часть города — Бремерхольм. Она пользовалась чем-то в качестве образца, должно быть картой Копенгагена. В правом углу она поставила подпись: КлараМария. 10 лет. И дату. Двадцать четвертое сентября. Это было необычно. Он видел тысячи детских рисунков. На них мог быть указан год. Но никогда не было даты.

И точность. Здесь присутствовала та же точность, что и при воспроизведении клиники Лоне Борфельдт.

— Это карта, — сказала Стине. — Она точная. Если внимательно посмотреть. Вот Национальный банк. Административное здание «Свитзер» в Нюхауне. Гостиница «Адмирал». Мачтовый кран. Сухие доки.

Она склонилась к нему.

— Это карта первого оседания, — объяснила она. — Точная во всех деталях. И послана она за сорок восемь часов до того, как это случилось.

Послышался какой-то новый звук — шипение газа в баллонах. Шлифовальная машина теперь составила компанию ацетиленовой горелке.

— Надо уходить, — сказала африканка.

Стине открыла дверь, которая вела в следующее помещение, пустое, в котором обнаружилась еще одна дверь. Она открыла ее — казалось, что лестница перед ними падает в бездонную тьму.

Каспер попытался собраться, прислушаться, но слух его не работал. Он чувствовал себя ребенком — запеленутым младенцем. Он обратился с молитвой к Деве Марии, он погрузился в молитву и предоставил решение практических вопросов матери.

Африканка сняла трубку со стоящего на столе телефона и набрала номер. Каспер услышал в трубке голос Франца Фибера.

— А потом заберите нас на поверхности, — сказала она.

— Фотография, — сказал Каспер. — В твоем ящике. Этому нет никакого естественно-научного объяснения.

Она никогда не выносила того, что у нее требуют объяснений. Требуют договоров. Она ненавидела все, что, казалось, угрожает ее свободе.

— Она пришла ко мне.

— Куда? — спросил он. — Я — твой двойник, твой вечный партнер — не мог найти тебя. Как это удалось десятилетней девочке?

Африканка положила трубку. Стине выбралась на лестницу.

— Отсюда через канализационный коллектор, — объяснила она, — и кабелепровод между Хаунегаде и Хольменом можно попасть в метро.

Они снесли его вниз по лестнице, провезли вдоль подземного канала, спустили по трапу. Он обнимал женщин. Прекрасно осознавая, что происходящее — очередное проявление экзистенциального однообразия. Но от женского исходит непрерывный поток целебной жизненной энергии. Именно в его нынешнем состоянии, в период выздоровления, это целительное воздействие было особенно ценно. Бах поступил бы так же.

Они вышли в туннель метро. Он был освещен аварийными лампами, рельсы были покрыты водой. Стине склонилась над его креслом.

— Мы видимся в последний раз, — сказала она.

Кончиками пальцев она провела по его ранам и швам. По вспухшим частям лица. Касание было таким осторожным, что не чувствовалось никакой боли. Еще тогда, до ее исчезновения, когда она касалась его, он чувствовал, что великие представления — это не представления на сцене или на манеже. Великие представления — это когда кончики пальцев убирают тончайшую завесу между людьми, приоткрывая вселенную во всей ее гармонии.

— Ничего удивительного, — прошептал он, — великому переломному моменту в любви часто предшествуют болезни или увечья.

— Ничего удивительного, — прошептала она в ответ, — если не можешь научиться, должен прочувствовать.

Для большинства из нас отношение к любимому человеку связано с каким-то музыкальным произведением. Малер использовал одно адажио, когда делал предложение Альме, для Екатерины и Сергея Гордеевых это была «Лунная соната», для Каспера это была «Чакона». Он слышал ее сейчас — в звуках капающей со стен воды, в эхе туннеля, в дыхании африканки. Она проверила его пульс — на ходу, не останавливаясь, ничего не говоря, но он слышал ее тревогу, то приходя в себя, то проваливаясь обратно во тьму.