Царь, по-видимому, намекал на один странный случай. С 1551 по 1565 г. в Москве жил флорентинский агент Джиованни Тетальди. [58] Он рассказывает, что в Московское государство была привезена мумия. Из-за нее начался процесс о контрабанде, осложнившейся более тяжелыми обвинениями. Бальзамированные трупы привозились сюда из Африки через Константинополь. Они ценились русскими весьма высоко и представляли предмет обширного обмена наряду с пряностями, которыми торговали евреи. Один польский купец прислал в Россию труп недавно казненного человека. Он набил его ароматическими травами. Мумии ввозились беспошлинно. К евреям предъявили обвинение, что они пытались провезти через границу в этом трупе товары, обложенные высокими пошлинами. Присоединились толки о людях, убиваемых евреями. Толки эти распространились в народной массе. Иван не позаботился выяснить дело. Он остался верен отвращению, какое внушали ему евреи. Эта импульсивная натура по-своему была чувствительна.

Нельзя отрицать, что в id'ee fixe о путешествии в Англию, о которой он мечтал до последних дней своей жизни, проявлялась именно его чувствительность. Эта поездка для Грозного была своего рода романом. Помимо практических соображений, он проявил большую долю мечтательности. В его грезах с одинаковой привлекательностью рисовались и союз против Батория, и брак с Марией Гастингс.

Иван был своеобразен в понимании и истолковывании своей роли. Своей страстностью и стремительной энергией, живой мимикой, широкими жестами и свободной речью некоторым он напоминал удалого казака, богатыря цикла Ильи Муромца. Можно согласиться, что этот цикл завершился на Руси не раньше реформ XVIII века. Еще народ Петра Великого жил в мире эпоса, под гармонические напевы своих сказателей. С Ильей Муромцем Ивана сближает его юмор и бешенная вспыльчивость. Однако психология Ивана уже значительно сложнее. Во внешнем облике обоих этих героев довольно много общего. Их роднит мечтательность, но Иван более реалистичен. Когда умер этот царь, передав свой железный скипетр в слабые руки и унеся с собой в могилу тайну своего могущества, народ в продолжение целого столетия пел и мечтал о нем. Он встряхнул его могучей рукой. Тем удалым молодцам, которые не хотели все еще пробудиться от своих снов и вернуться к действительности, приходилось особенно тесно, и им не оставалось ничего, как бежать куда-нибудь в Украину.

Воображение было развито у Ивана особенно сильно, чем он резко отличается от Петра Великого, который был одним из самых практических умов. Еще одним отличием Ивана от другого преобразователя было его преувеличенное мнение о своих способностях, хотя оно самым курьезным образом сочеталось с недоверием к самому себе и ко всем окружающим. Если бы спросили Петра, каким талантам он обязан своими успехами, он бы, наверное, ответил подобно современному нам американцу-капиталисту: «Какими талантами? У меня нет никаких талантов. Я работаю до упаду – вот и все». Иван же считал себя обладателем если и не всех, то многих талантов. Он изображал из себя представителя чуждой на Руси расы завоевателя, и в этом своем происхождении он видел свое превосходство над простыми смертными. В душе Петра Великого было уже сильно развито сознание своей русской национальности. У него национальная гордость была даже несколько преувеличена. Петру, конечно, никогда бы не пришло в голову сказать иноземному мастеру: «Смотри, взвешивай хорошенько. Все русские – воры!» У Ивана же подобные фразы вырывались не раз. При всяком удобном случае он любил говорить о своих «предках немцах». Интересно было бы знать, сохранилось ли в венских архивах что-нибудь похожее на завещание, в котором Иван будто бы передавал все свое наследие Габсбургам, как передает об этом Костомаров. [59] Я не мог проверить этот факт, но считаю его маловероятным. Однако в самых нелепых баснях часто содержится зерно истины. Когда Вейт Ценге говорил о баварском происхождении Ивана, он лишь повторял слова, слышанные им из уст московского царя, который производил слово боярин от баварец. [60] Во всяком случае, подлинное завещание Ивана, как и наилучшее отражение его облика, нужно искать в его делах. К ним я и обращусь, чтобы в заключение выяснить общий характер их и результаты.

Противники Ивана, а за ними и позднейшие его обвинители, несомненно преувеличивали размеры его казней. По словам Курбского, царь уничтожил целые боярские роды – Колычевых, Заболоцких, Одоевских и Воротынских, но эти имена мы встречаем в документах позднейшего времени. Гораздо б'oльшие опустошения в рядах аристократии произвела эмиграция, не уничтожившая однако этого сословия. Иван в этом отношении не придерживался какой-либо определенной, решительной системы. Он даже сам старался обеспечить положение таких знатных родов, как Мстиславские, Глинские и Романовы. Очевидно, он не боялся измены со стороны этих родов, не имевших больших связей и находившихся в родстве с царем. Два первых рода лишь недавно переселились в Москву из Литвы, а третий выдал за Ивана Анастасию Романовну.

Ослабление родовой знати зависело главным образом от экономических причин, тесно связанных с некоторыми государственными мероприятиями. В течение XVI века земельная собственность боярства раздробляется, что было вызвано задолженностью московской знати. В приходо-расходных книгах одного ростовщика того времени, Протопопова, встречается целый ряд громких фамилий, числящихся его должниками. Архивы Кирилло-Белозерского монастыря дают нам возможность уяснить, как совершался этот процесс раздробления собственности. В 1557 г., очевидно, исчерпав свой кредит у разных Протопоповых, князь Ухтомский продает братии этого монастыря за 350 р. большое село с принадлежащими к нему 17 поселками. Через три года он уступает им еще четыре поселка за 150 р. Одновременно с этим обитель приобретает у тех же Ухтомских обширное поместье. Наконец в 1575 г. ей достается значительный луговой участок «за обедни». Таким путем все имущество Ухтомских переходит в другие руки. [61]

Это обеднение знатных московских фамилий является прямым следствием нового политического режима и тех обязательств, которые он налагал на родовую знать. Всеобщая служебная повинность заставляла боярство жить или при самом дворе или вблизи его. Если служилый человек не находился в войске, то он исполнял какие-нибудь государственные должности. Проживая в своих вотчинах, бояре извлекали из них скудный доход. Теперь же, оставленные ими, те пришли в полное разорение. Затем явилась опричнина, повлекшая за собой массовую экспроприацию, совершавшуюся правительством на известных общих основаниях. Этим был нанесен сильный удар экономическому благосостоянию и политическому могуществу боярства. В довершение всего Иван начал применять систему круговой поруки среди боярства, благодаря чему последствия эмиграции отразились очень сильно на московской знати. За одного беглеца платили десять, а то и сто других. За исключением Строгановых, мы не можем указать ни одной богатой и знатной фамилии, которая уцелела бы от этого разгрома. Правда, еще и доныне среди богатых русских родов встречаются прямые потомки Рюрика или Гедимина, как, например, Трубецкие, Голицыны, Куракины, Салтыковы, Бутурлины. Но богатство их создалось не раньше XVIII века милостями цариц.

От западноевропейской аристократии русская знать отличалась отсутствием феодального духа. В XVI веке она подверглась окончательной демократической нивелировке. Служебная иерархия создавала новые звания и привелегии, облекавшиеся в систему местнических счетов. Но в этом не было ничего общего с корпоративным духом в европейском смысле этого слова. Напротив, этот порядок дробил даже самую семью на отдельные атомы, над которыми укреплял свою власть государственный порядок.

Казалось бы, что народ должен остаться в выигрыше от этого изменения, однако на его долю достались лишь горькие плоды. Новый режим представлял двухэтажное сооружение – вверху служилые люди, внизу крестьяне. Рабство было и тут и там. В этом случае Грозный, впрочем, был только продолжателем и завершал программу, проводившуюся московскими государями уже два века. Самая опричнина была лишь более широким применением той системы, которой держались предшественники по отношению к вновь приобретенным областям и городам. Опричнина была в сущности колонизацией навыворот. Что касается колонизации в обычном смысле, то в XVI веке, как прежде, она была делом частной инициативы, но и для нее Иван открыл новые пути.

На западе его политика потерпела поражение. Но было бы несправедливо возлагать в этом случае всю ответственность на него самого. Через полтора века Петр Великий повторил попытку Ивана. Если бы он вместо безумца, каким был Карл XII, встретил нового Батория, быть может, Полтавская битва имела бы иной исход. Но на востоке Грозный приобрел Казань, Астрахань и Сибирь.

С экономической точки зрения завоевание Казани не дало тех результатов, каких можно было ожидать. Очевидно, татары преувеличивали значение своей торговли, желая, чтобы султан отнял этот город у русских. Английские купцы были разочарованы, познакомившись с Казанью. Но Иван вознаградил себя в другом месте. Предоставляя шведским купцам свободный путь через свои владения, хотя бы для проезда в Индию, он добивался перед их правительством таких же льгот для своих подданных. Его целью было поддержать или завязать новые торговые сношения с иностранцами от Любека до Испании. Летописи упоминают о путешествии русских купцов в 1561 г. в Антверпен и Лондон. В английских источниках упоминается о присутствии в 1568 г. на берегах Темзы двух приезжих москвичей – Твердикова и Погорелова. К ним относились как к послам. Вероятно, они совмещали в своем лице дипломатов и торговых людей.