Она чувствовала, что ее ограбили, лишив возможности поделиться этим откровением. В ее внутренний мир вторглись гораздо грубее, чем он со своим ночным визитом.

— Откуда ты мог знать? — спросила она. Не успел он ответить, как она снова спросила: — Когда ты это узнал?

— С тех пор, когда я прибыл вместе с подкреплением, я узнал много всего.

— От своих шпионов и приспешников.

Ее голос просто сочился презрением. Людовико стоял неподвижно.

— В этом городе есть мало такого, о чем я не знаю. Да и во всем этом мире. А то, что ты ищешь неизвестного мальчика, не было тайной. Мальчика двенадцати лет. Рожденного в канун Дня всех святых в пятьдесят втором году. Кем же еще он может быть, как не моей кровью?

— Он был плодом нашей любви. Он был самым дорогим, что у меня осталось. Даже когда ты исчез, я носила его без малейшего стыда.

— Я не ждал от тебя ничего иного.

— Я видела, как его вырывают у меня из рук, не успела я прижать его нежный рот к своей груди. Я видела, как мой отец, которого я обожала, обратился в дьявола. Я видела, как мою мать сломило горе, бесчестье, как погибли все мечты, которые она вынашивала.

Людовико произнес:

— Мне жаль.

Лампа стояла у него за спиной. Бледный серебристый свет лился из окна, и половина его лица была черной тенью. Он продолжал:

— Мне сказали, наш сын погиб смертью храбрых в форте Сент-Эльмо.

Карла вдруг прерывисто вдохнула и задержала дыхание, она испугалась, что, выдохнув, разрыдается и тогда он, в каком-то непонятном смысле, победит.

— Если бы я только мог облегчить твои страдания, я сделал бы что угодно, — сказал Людовико. — Но все, о чем ты говоришь, произошло давным-давно, и оба мы сейчас не те, какими были тогда.

Она сказала:

— Не тебе из всех живущих людей утешать меня.

Внезапно весь жаркий гнев покинул ее. Карла выдохнула. Сейчас она испытывала лишь насущную необходимость остаться в одиночестве.

Она сказала:

— Мой сын погиб нелепой смертью, и мне не удалось ему помешать.

— Обвинять в этом себя — безумие.

— Он был здесь, за одним столом со мной, а я не узнала его. — Она с горечью вспоминала тот вечер. Это произошло меньше чем два месяца назад, в этом самом доме, но казалось, что все случилось в какой-то иной вселенной. И с какой-то другой женщиной. Заурядной, глупой женщиной, ослепленной предрассудками и высокомерием. — Я искала твои черты — и не нашла.

— В таком возрасте черты человека только формируются. К тому же он мог пойти в тебя.

— Я прислушивалась к биению собственного сердца и не слышала ничего.

— Очень сложно увидеть одного человека в другом. Может быть, в собственной плоти сложнее всего.

— Он был прост. Он был груб. — Она ощущала горькое утешение, выражая презрение к себе. — Я решила, что он ниже меня. Недостоин нас. И вот теперь я омываю таких же мальчишек, умирающих в собственных испражнениях. И я считаю подобное служение драгоценнейшим даром Господа.

Людовико поднял одну руку и протянул к ней — не в утешение, а так, словно желал, чтобы она взяла его за руку и позволила ему вести себя.

— Война оказала свое пагубное воздействие на всех нас. Возможно, теперь мы оба лучше понимаем свой жизненный путь.

— Может быть. Но мой путь — только мой.

— Если будет на то воля Господня, мы могли бы родить еще одного сына, — сказал Людовико.

Карла посмотрела на него так, словно он был безумен; наверное, он и был.

— Если победит крест и мы переживем эту осаду, моя миссия здесь будет завершена, — продолжал Людовико. — Ни один человек не сделал для матери-церкви больше, чем я, и с более чистыми намерениями. Ты называешь меня чудовищем. Да.

Она снова увидела, как глубоко это слово задело его.

— Я не стану этого отрицать, но и не стану приносить извинений. Мир чудовищен — разве прямо сейчас мы не стоим посреди ада? — и страх необходимо использовать и необходимо сносить, чтобы предотвратить еще большее зло. Как бы то ни было, сердце мое утомлено трудами, и я хотел бы оставить эту ношу. — Он указал на свою новую рясу. — Как ты понимаешь, я теперь полноправный рыцарь ордена Иоанна Крестителя. В истории ордена существует прецедент, который позволит мне отказаться от монашеских обетов и сделаться рыцарем благочестия, то есть тем, кто уже не является полноправным членом ордена, но имеет право на духовное утешение — ну и определенные привилегии.

Он сделал паузу, словно желая заставить ее самостоятельно прийти к какому-либо выводу. Интуиция подсказывала, что лучше этого не делать.

Людовико продолжил:

— Все это означает, что, получив благословение некоторых особ, на чье расположение я вправе рассчитывать, я смогу жениться, не уронив своей чести.

Это заявление повисло в тишине. Людовико, судя по его взгляду, ожидал, что паузу заполнит она, но Карлу пронзил леденящий холод совершенного ужаса. Такого холода она не ощущала с тех пор, когда отец пообещал ей, что она никогда в жизни не увидит своего ребенка.