Несмотря на подобные нелепости, дисциплинированность помогала ему скрывать страсть — и свое присутствие — от Карлы. Его страсть была невидима для всех, кроме Анаклето. Людовико не был опытным воином на полях любви, но он знал, что любовь, прежде всего, — царство интриги, самая затейливая из всех человеческих игр. Как всякий человек, искушенный в одной игре, он сознавал собственные слабости в тех, где ему не хватало опыта. И логика, и интуиция убеждали его, что он не сможет завоевать Карлу, пока не завершится осада. Что ему необходимо дождаться мира. Любовная поэма ее музыки тем временем придавала ему сил — сил, чтобы выстоять, чтобы бороться, чтобы превратить жар собственной любви в мерцание почти догоревших углей вместо всепожирающего огня. Потом Тангейзер вернулся, она обнимала его на берегу, и великая засуха гнева и боли поразила его сердце, потому что он понял — на самом деле она играла для германца.

Карла, как ему говорили, до сих пор играет, только уже в Английском оберже, и по-прежнему — для Тангейзера. Для него и для шайки его приятелей. Людовико поднял голову, поднялся сам и отвернулся от пустынного поля боя.

— Анаклето! — позвал он.

Анаклето тотчас появился. Лицо его в лунном свете казалось высеченным из слоновой кости. Людовико был связан с испанцем ближе и дольше, чем с кем-либо за всю жизнь. Они тысячи раз ночевали рядом под открытым небом у дороги. Вместе они наблюдали тысячи смертей, вычищая вальденсианскую ересь. Здесь, у парапетов Святого Михаила, они сражались плечом к плечу. Их отношения длились, потому что были лишены ощутимой теплоты. Им не мешали чувства, поэтому они были свободны от лжи. В мире, насквозь прогнившем, верность Анаклето была бесценна. Людовико любил его. Как сына. Но теперь Людовико знал, что у него есть настоящий сын. Орланду. Мальчик до сих пор жив, находится среди мусульманских дьяволов. Тангейзер присвоил себе и его. Людовико призывал себя к спокойствию. В свое время он потребует вернуть ему и сына, и его мать.

— Ты познал любовь, — произнес Людовико.

Анаклето зарезал своего отца и придушил мать. Его сестру Филомену повесили за преступление кровосмешения. Земли, наследником которых он был, конфисковали. Прежде чем Людовико познакомился с ним, Анаклето с пристрастием пытали, но он все равно отказался от раскаяния. Анаклето настороженно кивнул.

— Эта любовь очень дорого стоила тебе, — продолжал Людовико.

Анаклето некоторое время смотрел на него молча. Сердце юноши было правдивее всех, что знал Людовико, и его тронуло волнение, отразившееся в глазах испанца.

Анаклето ответил:

— Не знать ее обошлось бы мне еще дороже.

Людовико понял. Хотел бы он быть таким же великим храбрецом. Он кивнул.

— Мы с Филоменой встретимся снова, — продолжал Анаклето. — Либо на небесах, либо в вихре любовников. [100]

Что Анаклето за свою страсть окажется в аду, Людовико тоже понимал. Но вслух сказал:

— Уверяю тебя, это будут небеса. Церковь простила тебе твои прегрешения, как впоследствии простила и грехи Филомены, — милосердие церкви всеобъемлюще.

Словно читая его мысли, Анаклето сказал:

— Хотите, чтобы я убил германца?

Настроение Людовико вдруг улучшилось. Сила духа молодого испанца укрепила его собственный дух. Он больше не раскисал, как девчонка. Он улыбнулся.

— Ты опора для моего духа, — сказал Людовико. — Что же касается ответа на твой вопрос: нет. Пока еще не время. Тангейзер еще может нам пригодиться.

— Как так? — удивился Анаклето.

Людовико оставил при себе свои мысли.

— Господь ответит на этот вопрос в свое время.

Суббота, 18 августа 1565 года

Бастион Германии — ванна — бастион Кастилии

Из множества сложностей и загадок, терзающих его с момента возвращения, одна занимала Тангейзера больше всех остальных: как выбраться обратно, ведя за собой Карлу, Ампаро и Борса. Его радость от воссоединения с товарищами продлится недолго, если им всем суждена, а это казалось весьма вероятным, братская могила. Причем в сложившихся обстоятельствах ничего не получится из одного лишь горячего желания, даже если это желание человека столь неустрашимого, как он сам.

Легкая эйфория, охватившая его по возвращении, быстро растворилась из-за той слабости, какую оставила по себе его лихорадка, мстительно возвратившаяся после мучительного перехода из Мдины. Чтобы создать другу необходимые для выздоровления условия, Борс выселил из комнаты Старки несколько раненых солдат, и Тангейзер проводил время, хорошо питаясь, почитывая труды Роджера Бэкона (у Старки имелось прекрасное издание на итальянском языке) и — вооруженный против грохота канонады ушными затычками из пчелиного воска — отсыпаясь в течение дня, сколько это было возможно. Этот режим, возрождающий дух и восстанавливающий тело, периодически нарушался приглашениями на занудные совещания с великим магистром Ла Валлеттом.

Совещания проходили в штабе Ла Валлетта, который переместился из крепости Сент-Анджело на главную площадь города. Хотя поредевшее население восприняло это как выражение чувства товарищества, Тангейзеру скоро сделалось ясно, что Ла Валлетт просто хотел быть ближе к центру событий. Он оставался практически единственным человеком во всем гарнизоне, чья бодрость нисколько не уменьшилась — великий магистр выглядел так, словно сбросил лет десять, — и постоянно вовлекал Тангейзера в долгие беседы о потерях турок, об их моральном духе, запасах амуниции и провианта, о состоянии их пушек, о технике инженеров-мамелюков, в этот самый момент закладывающих мины под городские стены, о возможной тактике Мустафы. Что касается последнего, Тангейзеру она была очевидна. Мустафа будет продолжать кидать на стены ядра и людей, пока наконец у него не кончится и то и другое или пока стены не падут. Донесения, доставленные Гуллу Кейки, включали и письмо от Гарсии де Толедо из Сицилии. В письме Толедо обещал прислать им десять тысяч человек к концу августа, но, поскольку точно такое же, так и невыполненное обещание они уже получали в конце июня, ни Ла Валлетт, ни кто-либо еще не поверили ни одному его слову.