Понти отступил, чтобы выбросить ненужные ножны, но вступил в бой, когда Тассо упал. Тангейзер парировал удары — атака была прямолинейная и яростная: голова, бедро, рука, голова, бедро — и потом отступил к центру площадки перед входом, чтобы лишить Понти равновесия, заставить его по инерции пролететь вперед; затем он нацелился в голову противника, поскольку кираса блокировала удары, но в итоге рванулся вперед и сцепился с ним врукопашную; их нагрудники с грохотом ударились друг о друга, мечи были подняты высоко; вес Тангейзера давал ему преимущество, он теснил Понти, Понти тянулся левой рукой к горлу Тангейзера, и Тангейзер ударил его головой в лицо. Острие его кинжала нашло отверстие в кирасе под мышкой у Понти, и Понти крепко вжал локоть в бок, заставляя кинжал убраться, после чего он оставил попытки схватить Тангейзера за горло, поскольку у того была слишком толстая шея, вместо этого он вцепился ему в мошонку. Тангейзер ударил его кинжалом в ладонь и проткнул собственное бедро, когда Понти дернулся назад. Тангейзер поставил ногу между коленями Понти и обхватил его икру, ударил от бедра, и Понти опрокинулся на спину, размахивая мечом, — в это время Тассо как раз поднимался; когда Понти ударился о плитки пола, Тангейзер уколол его в пах, Понти перекатился, и Тангейзер уколол его снова, под колено, но так и не смог нанести смертельного удара. Он ответил на выпад Тассо, ударом с поворотом, потом отступил, сильно, глубоко рубанув Понти по локтю правой руки; пока тот поднимался на колени, Тангейзер сделал два-три шага по приемной, затем еще раз повернулся и остановился, переводя дыхание.

Тангейзер внимательно смотрел на итальянцев: они, все трое, пытались отдышаться. Он убрал в ножны кинжал, взял в левую руку пистолет и взвел рычаг. Он хотел обойтись без выстрелов, поскольку звук мог привлечь внимание других стражников и поставить под удар Ампаро. Понти корчился, задним числом прочувствовав свои раны: правая рука у него была сломана, меч зажат в израненной левой. Глаза его туманила ненависть. Тассо был скорее подавлен. Он уставился на темное пятно, расплывающееся у него в паху. Кровь стекала у него с бороды, с почти срезанной губы.

— Он же отрезал мне яйца, — произнес он с недоверием.

— Мне нужен Борс и девушка, — заявил Тангейзер.

— Англичанин заперт внизу, — ответил Понти. — За ним присматривает тюремщик. Девушка где-то наверху. Мы не знаем точно. К женщинам приставлена старуха-сицилийка.

Тангейзер спросил:

— А кто тогда должен убить Ампаро?

Итальянцы переглянулись — судя по их взглядам, они не подозревали ни о чем подобном.

— Мы понятия не имеем, о чем ты говоришь.

— Вы не получали такого приказа?

Выражение их лиц было достаточным ответом, и Тангейзеру стало не по себе.

— А где старуха?

Ответил Понти:

— Мы не знаем.

— Это правда, что великий магистр мертв? — не удержался Тассо.

— Нет, — ответил Тангейзер. — Он готовит вам виселицу. И Людовико тоже.

Плечи их опали, как у людей, осознавших, что они поставили на кон все и проиграли.

— Сдавайтесь, — сказал Тангейзер, — и вам хотя бы позволят повидать перед смертью священника.

Мысли об адском огне было довольно для Тассо. Он бросил меч на пол.

— Я не пойду к дьяволу! — сказал он. — Бог еще может простить нас.

Понти завопил и бросился на Тангейзера, подняв меч. Тангейзер парировал его удар, шагнул в сторону и проткнул Понти ладонь у основания большого пальца — после чего заставил упасть на колени, ударив рукоятью меча. Тангейзер сделал шаг назад и встал, широко расставив ноги. Затем он развернулся от бедра, махнул мечом и одним ударом снес голову с плеч Понти.

Тангейзер двинулся к Тассо через лужу крови, и Тассо рванулся к двери. Тангейзер кинулся за ним, чтобы прикончить. Оба остановились, когда на пороге возник Гуллу Кейки. Он вел перед собой старуху-сицилийку, заломив ей руку за спину. Старуха увидела покойников и огромные лужи крови, заливавшие приемную. Она принялась жутко завывать. Во всю свою мочь. Тассо обернулся к Тангейзеру и развел в стороны пустые руки.

— Милосердие и священника товарищу по оружию! — взмолился он.

Тангейзер ударил его мечом под ребра, прямо в печень. Итальянец ответил ему скорбным взглядом. Тангейзер распорол его до бляхи на поясе, и тот упал к ногам старой карги. Потом Тангейзер убрал меч в ножны и схватил старуху за узел белых волос.

— Веди меня к Ампаро.

Она захлопнула беззубый рот, поджав губы. В лице ее дышала злоба, странная для иссохшей женщины, доживающей последние дни. У нее были маленькие глазки, которые блуждали из стороны в сторону от невыразимого ужаса. Тангейзер потащил ее, вопящую, и уронил лицом вниз в растекшиеся багровые лужи крови Понти и Ремигио. Она визжала и барахталась в крови, словно только что спустившаяся в ад душа. Старуха пыталась встать на ноги, но у нее не получалось, она снова и снова поскальзывалась, барахтаясь и катаясь в кровавой луже, словно перепуганная собака.

Тангейзер отвернулся и передал пистолет Гуллу Кейки.

— Борс где-то внизу. Его караулит тюремщик.

Гуллу взял пистолет и кивнул. Проходя через приемную, он захватил с собой меч Тассо. Тангейзер выдернул старуху из стынущей крови и погнал ее к лестнице. Она карабкалась по ступенькам, словно безумный черный паук, вздрагивая от вызванных страхом рыданий, отрыгивая комки желчи на свое замаранное платье, а Тангейзер не слышал в своем сознании даже легкого шепотка жалости. На верхней площадке лестницы стояла на полке горящая лампа. Тангейзер захватил ее с собой и толкнул старуху в спину. Она заковыляла вперед и, остановившись перед массивной дверью, протянула руку к шее и достала висящий на цепочке ключ. Старуха повернула его в замке и толкнула дверь, после чего упала на колени к ногам Тангейзера, принялась хватать его за щиколотки и что-то бормотать. И тогда он понял, что Людовико солгал ему и что он уже опоздал.

Тангейзер посмотрел сверху вниз на старуху. Ее лицо было багровой морщинистой маской.

Он спросил только:

— Кто?

— Анаклето! — взвыла старуха.

Он пинком загнал старую каргу в комнату, она заползла в угол, оставляя за собой мокрый след, и вцепилась в костяшки пальцев беззубыми челюстями.

Тангейзер вошел внутрь.

Лимонный свет зари проникал в комнату сквозь высоко расположенное окно и падал на кровать, где лежала Ампаро. Тангейзер поставил лампу и подошел ближе. Она была обнаженная, холодная, и кусок ткани, которым она была задушена, до сих пор туго охватывал ее шею. Тангейзер снял удавку. Ткань была шелковой, темно-красного, гранатового, оттенка, от нее на горле Ампаро не осталось никакого следа. Тангейзер увидел, что это платье Карлы. То платье, которое она взяла с собой по его просьбе. Тангейзер бросил его на пол. Он заметил на руках Ампаро синяки, которым было уже несколько дней, и тут же понял, что ее насиловали, снова и снова, все это время. Осознав это, он онемел и застыл. Он опустился на матрас, взял ее голову в свои руки. Волосы до сих пор были мягкие и гладкие. Ее кожа была белой, как жемчуг. Губы лишились цвета. Глаза были открыты, карий и серый, и оба затянуты пленкой смерти. Тангейзер не мог заставить себя закрыть их. Он провел рукой по ее левой щеке, нащупал вмятину в кости, которая каким-то непостижимым образом подчеркивала ее странную, ни с чем не сравнимую красоту. Коснулся ее рта. Из всех многих тысяч, погибших на этом проклятом берегу, у нее было самое чистое сердце. Она умерла в одиночестве, оскорбленная, без защитника, на которого она могла бы положиться… Онемение Тангейзера прошло, бескрайнее горе захлестнуло его, и на этот раз рядом не было Аббаса, чтобы заставить его сдержать слезы. Он не сумел защитить ее, и даже хуже того. Он не сумел набраться храбрости, чтобы любить ее так, как она того заслуживала. Любить так, как она любила его, несмотря на то что он не стоил такой любви. Любить так, как на самом деле он и любил ее, но только был не в силах сказать об этом вслух ни тогда, ни теперь. Он так и не осмелился рассказать о своей любви. Он прятался от нее, как испуганная дворняжка. И он понял, насколько жалка та смелость, какой обладает он, и какой истинной и неукротимой была смелость Ампаро. Тангейзер пытался вспомнить последние слова, какие она сказала ему, но не мог, сердце у него в груди разрывалось на куски. И через раны в нем в него проникла милость Господня. Он был переполнен горем, слишком громадным, чтобы суметь сдержать его, и он застонал и прижал Ампаро к своей груди, спрятал лицо в ее волосах и закричал от боли. И он умолял Иисуса Христа о милосердии и просил дух Ампаро простить его.