— Это была страсть моего детства и юности.

— Хвалю ваш выбор, — произнес он. — Я наслаждался музыкой да гамба в салонах Венеции, где выступали прекрасные исполнители, но я никогда раньше не слышал, чтобы в игру вкладывали столько силы и огня. — Он улыбнулся. — Я бы даже, пожалуй, сказал — ярости.

У Карлы похолодело в животе.

— А что это была за пьеса? — спросил он.

— Наша собственная импровизация.

— Импровизация?

— Вариация, сильно приукрашенная, на тему одной танцевальной сюиты во французском стиле.

— Ах, танец, — произнес он. — Если бы все танцы были такими вдохновляющими, я, наверное, сам бы выучился этому искусству, но в танцах я ничего не смыслю.

— Этому можно научиться.

— Только не в доках Мессины. Во всяком случае, если речь идет о тех стилях, которые вы смогли бы узнать. — Он протянул руку к грифу виолы, но не стал ее трогать. — Можно? — спросил он. — Я никогда раньше не видел вблизи такого чуда.

Она кивнула; он поднял инструмент с подставки и внимательно рассмотрел завитки и инкрустацию, а также фактуру нижней деки из клена.

— Поразительная геометрия, — пробормотал он. Потом посмотрел на Карлу. — Насколько я понимаю, форма инструмента задумана с тем, чтобы совпадать с концентрическими кругами, заходящими друг на друга. Гармония геометрическая способствует гармонии звука. Но разумеется, вы знаете это лучше меня.

На самом деле она этого не знала и была поражена странностью его рассуждений, но, хотя она не могла заставить себя согласно кивнуть, опровергать его она тоже не стала. Он вгляделся сквозь прорези в деке, стараясь разглядеть подпись мастера.

— Кто сотворил этот шедевр?

— Андреа Амати [52] из Кремоны.

— Превосходно. — Он тронул струну и поглядел на ее колебания. — Перерождение движения в звук, вот вам загадка. Но перерождение звука в музыку — загадка гораздо большая, вам так не кажется?

Карла заморгала, слишком ошеломленная его суждениями, чтобы отважиться на ответ. Тангейзер, видимо, и не ждал его. Он поднял виолу на вытянутой руке, повертел ее в разные стороны, рассмотрел сверху донизу с искренним восторгом.

— Мой старинный друг Петрус Грубениус говорил, что когда достигнуто совершенное соединение красоты и пользы, тогда и может родиться музыка в своем истинном обличье. — Все еще держа виолу в руке, он посмотрел на Карлу и снова улыбнулся. — Если бы я был достаточно развязен, я осмелился бы заметить, что то же самое относится и к этому платью.

Карла почувствовал, как запылали щеки. Она ощущала некоторую сомнительность комплимента, и ей показалось неуместным благодарить за него. Ощущение греховности сжало ее изнутри. Подобные страхи и сомнения сопровождали ее жизнь, сколько она себя помнила. Но за последние несколько минут Тангейзер сдул с нее их пыль, словно ветер, несущийся по длинной запертой комнате.

Она спросила:

— Вы верите в магию?

Нисколько не обидевшись за то, что она никак не ответила на его похвалы, Тангейзер вернул виолу на подставку. И сделал он это с аккуратностью человека, чья связь с материальным миром естественна и глубока.

— Я не считаю магией заклятия, колдовство и тому подобное, если вы об этом, — ответил он. — Подобные фальшивые искусства держатся на фантазии и предрассудках, и, как говорил Платон Дионисию: [53] «Философия никогда не будет блудницей, услаждающей профанов и безграмотных». Нет. Слово «магия» происходит из Древней Персии, а там под магом понимался мудрец, считающий, что небесная механика — часть природы. К таким людям относились Заратустра [54] и Гермес Трисмегист. [55] Египтяне считали, что сама природа пронизана магией. В этом смысле, поскольку речь идет о великом чуде, заключенном в любом творении, я верю в магию всей душой.

Надежды Карлы на то, что удастся подчинить этого человека своей воле, начали угасать. Он указал на второй инструмент.

— А это что?

— Теорба. [56]

Он взял лютню с двойными струнами и принялся изучать ее устройство с не меньшим любопытством.

— Эта девушка тоже играет как одержимая, — произнес он. — Но скорее ангелами, чем демонами.

Он посмотрел на Карлу, и та снова не нашлась, что ответить.

— Я поражен ее мастерством — тут больше струн, чем я могу сосчитать.

— Ампаро обладает настоящим даром. Я же обязана успехами только длительной практике.

— Вы недооцениваете свой талант.

Она ощутила облегчение, когда Бертольдо, дворецкий, вошел в комнату с серебряным подносом, на котором стояли два хрустальных бокала и кувшин с мятным ликером. Бертольдо сморщил нос и бросил неодобрительный взгляд на мускулистого визитера. Тангейзер не подал виду, что его возмутило подобное неуважение. Бертольдо поставил поднос, наполнил бокалы и повернулся к Карле.