Шрифт:
Почему это происходит с Митей – неизвестно.
О своей наружности он мнения очень определенного. Стоит ему только увидеть какое-нибудь зеркало, как он подходит к нему и на несколько минут застывает в немом восхищении. Его неприхотливая натура выносит даже созерцание самого себя в крышку от коробки с ваксой или в донышко подстаканника. Он кивает себе дружески головой, подмигивает, и рот его распускается в такую широчайшую улыбку, что углы губ сходятся где-то на затылке.
У Крысакова и у меня установилась такая система обращения с ним: при встрече – обязательно выбранить, упрекнуть или распечь неизвестно за что.
Качества этой системы строго проверены, потому что Митя всегда в чем-нибудь виноват.
Иногда, еще будучи у себя в кабинете, я слышу приближающийся стук, грохот и топот. Вваливается Митя, зацепившись одним дюжим плечом за дверь, другим за шкап.
Он не попадался мне на глаза дня три, и я не знаю за ним никакой вины; тем не менее, подымаю глаза и строго говорю:
– Ты что же это, а? Ты смотри у меня!
– Извините, Аркадий Тимофеевич.
– «Извините»… я тебя так извиню, что ты своих не узнаешь. Я не допущу этого безобразия!!! Я научу тебя!
Молодой мальчишка, а ведет себя черт знает как! Если еще один раз я узнаю…
– Больше не буду! Я немножко.
– Что немножко?
– Да выпил тут с Егором. И откуда вы все узнаете?
– Я, братец, все знаю. Ты у меня узнаешь, как пьянствовать! От меня, брат, не скроешься.
У Крысакова манера обращения с Митей еще более простая. Встретив его в передней, он сердито кричит одно слово:
– Опять?!!
– Простите, Алексей Александрович, не буду больше. Мы ведь не на деньги играли, а на спички.
– Я тебе покажу спички! Ишь ты, картежник выискался.
Митя никогда не оставляет своего хозяина в затруднении: на всякий самый необоснованный окрик и угрозу – он сейчас же подставляет готовую вину.
Кроме карт и вина, слабость Мити – женщины. Если не ошибаюсь, система ухаживать у него пассивная – он начинает хныкать, стонать и плакать, пока терпение его возлюбленной не лопнет, и она не подарит его своей благосклонностью.
Однажды желание отличиться перед любимой женщиной толкнуло его на рискованный шаг.
Он явился ко мне в кабинет, положил на стол какуюто бумажку и сказал:
– Стихи принесли.
– Кто принес?
– Молодой человек.
– Какой он собою?
– Красивый такой блондин, высокий… Говорит, «очень хорошие стихи»!
– Ладно, – согласился я, разворачивая стихи. – Ему лучше знать. Посмотрим.
Вы, Лукерья Николаевна,Выглядите очень славно.Ваши щеки, как малина,Я люблю вас, очень сильно —Вот стихи на память вам,Досвиданица, мадам.– Когда он придет еще раз, скажи ему, Митя: «досвиданьица, мадам». Ступай.
На другой день, войдя в переднюю, я увидел Митю. Машинально я закричал сердито обычное:
– Ты что же это, а? Как ты смел?
– Что, Аркадий Тимофеевич?
– «Что»?! Будто не знаешь?!
– Больше не буду. Я думал, может, сгодятся для журнала. Я еще одно написал и больше не буду.
– Что написал?
– Да одни еще стишки.
И широкая виноватая улыбка перерезала его лицо на две половины.
Когда мы объявили ему, что он едет с нами за границу – радости его не было пределов.
– Только вот что, – серьезно сказал Крысаков. – Отвечай мне… Ты наш слуга?
– Слуга.
– И должен исполнять все то, что тебе прикажут?
– Да-с.
– Так вот – я приказываю тебе изучить до отъезда немецкий язык. Через неделю мы едем. Ступай!
Сейчас же Крысаков и забыл об этом распоряжении. Но Митя за день перед отъездом явился к нам и сказал:
– Готово.
– Что готово?
– Немецкий язык.
– Какой?
– Коммензи мейн либер фрейлен, их либези, данке, зицен-зи, гиб мир эйн кусс.
– Все?
– Все.
– Проваливай.
Думал ли Митя, что за границей его постигнет такая страшная, никем не предугаданная судьба.
Начиная описание нашего путешествия, я полагаю, будет нелишне дать краткий обзор места наших будущих подвигов…
Европа лежит между 36-й и 71-й параллелями Северного полушария. Мы собственными глазами видели это.