— Ладно. Знаю я эти дамские настроения. Умереть тоже надо уметь с достоинством.

— Да что вы знаете об этом!

— Вы давно не делали маникюр, — огорченно констатировал я.

Она так отдернула с колен руки, как если бы я плеснул на них кипятком.

— Ваша болезнь неизлечима, так что ли? — Не знаю. — А почему вы не знаете?

— А потому, что меня направили в санаторий… а за путевками большая очередь. Впрочем, я не очень-то и хлопотала об этом. Зачем? Раз уж вы хотите все знать, я вам скажу: мне и так на днях перестают платить пособие. Смешно было бы надеяться, что за эти несколько дней я найду работу… Вам понятно, что у меня нет денег на санаторий? И давайте лучше не говорить об этом. Вы, вероятно, пришли с какой-то целью?

— Да. Хотел узнать, что слышно у вдовы покойного коллеги. И хватит распускать нюни. Что это за санаторий?

Название его ничего мне не говорило. Разветвленная сеть лечебных учреждений всегда представлялась мне в виде некоего таинственного лабиринта, по которому бесконечно бродят толпы стонущих. Мне лично готовился туда путь без бюрократической волокиты: вход через одни двери и вскоре же вынос через другие. Я встал, притворяясь по-прежнему энергичным.

— Я сейчас вернусь.

Эльжбета наблюдала за мной исподлобья, как травленный кролик. Добиться чего-либо здесь можно было только терпеньем. С трудом спустившись по лестнице, я взглянул на часы: было около семи. Это воскресенье растягивалось, как резина. На улице я быстро отыскал автомат и набрал номер.

— Шеф, дорогой, извините, что я звоню в воскресенье, — сказал я. — Но речь идет о жизни человека Надо немедленно достать путевку в санаторий.

— Как же я могу ее достать в воскресенье? — удивился он.

— Но я должен что-то ответить сегодня.

— Путевка нужна нашему сотруднику?

— Речь идет о жене моего друга, который погиб год назад. Она совершенно одинока, надломлена психически и из-за болезни потеряла работу. Ей уже не хочется жить. Я должен отправить ее в санаторий, потому что она или умрет, или покончит с собой. Боюсь, что это вопрос нескольких дней.

— Она красивая? — не без подозрения в голосе спросил директор.

— Некрасивая и совершенно опустившаяся. Так как пособие по смерти мужа на днях кончается, все расходы по лечению я оплачу сам.

— Из собственного кармана?

— Хлопотать о денежном пособии сейчас нет времени. Впрочем, я с искренним удовольствием помогу ей.

Директор с минуту молчал, явно удивленный моим тоном.

— Ну, ну, — сказал он наконец. — Продиктуйте мне, пожалуйста, ее имя и фамилию. Завтра утром я попробую это уладить.

— Хотелось бы, чтобы она завтра уехала, — добавил я. — Спасибо вам. Пожалуй, я уж больше никогда не побеспокою вас в воскресенье.

— И совершенно зря. Побольше бы таких звонков, коллега!

Я вышел из будки, довольный своим директором. Если он обещал что-то, можно было спать спокойно. Напротив, на Кручей улице, светилась витрина фруктового магазина. К счастью, в Варшаву недавно завезли много апельсинов. Я покупал в магазине все подряд, точно деньги жгли мне руки. Схватив в охапку огромный пакет, я побежал искать цветы. Вдруг мне показалось, что каждая минута опоздания может привести к катастрофе, что Эльжбета умрет от разрыва сердца, отравится газом или выбросится из окна на мостовую, а следовательно, судьба и на этот раз не позволит мне согреть мое продрогшее тельце. Не обращая внимания на боль в паху, я побежал к ее дому и что было духу помчался по скрипучей лестнице. Отдышавшись у дверей, я появился в комнате Эльжбеты, как фея перед Золушкой. Она продолжала сидеть на тахте, но я заметил, что волосы ее были уже кое-как причесаны. Я воткнул цветы в вазу, вывалил на тарелку апельсины, прямо на стол высыпал пирожные, конфеты, шоколад и разную прочую снедь. От всей этой гастрономической роскоши в ее мрачной комнате сразу посветлело. Эльжбета продолжала сидеть, как изваяние, но вдруг у нее странно задрожали мускулы щек. Она ничего не могла понять: вчера надутый и важничавший, я заставил ее не один час прождать в секретариате затем только, чтобы раздраженно сообщить об отказе, а сегодня хлопотал вокруг нее, точно мать родная.

— Вы в состоянии согреть чай? — резко спросил я.

Это внезапно оживило ее. Она встала и подошла к газовой плитке у окна. Там лежала пачка чаю, оказавшаяся пустой.

— Чая нет, — тихо прошептала она. Я бросил ей на окно пачку английского чая со стола изобилия. Заметив, что Эльжбета едва стоит па ногах, я подошел поближе, чтобы в случае чего поддержать ее.

— Вероятно, завтра вы уедете в санаторий, — сообщил я. — И вы должны вылечиться, иначе не сможете работать.

В этот момент она как раз зажигала дрожащими руками газ, ломая спички одну за другой: эта женщина окончательно растерялась. Я хотел встряхнуть ее, дать ей тумака, пощечину… Но вместо этого вынул у нее из рук спички и сам зажег газ.

— Зачем вы это делаете? — вдруг воскликнула она.

— Со скуки.

— Не хотите же вы сказать, что это вас развлекает!

— Очень развлекает! Я рад, что могу провести с вами этот вечер.

— Ну что за вздор!

— Эльжбета, я буду считать себя вашим должником.

— Но у вас столько возможностей провести вечер в сто раз интереснее! Это просто какая-то дикая насмешка!

— Я говорю совершенно искренне, — серьезно возразил я. — Мне не хочется уходить отсюда.

— Но почему? Что случилось? — вскричала она. Она хотела понять, что все это значит, и я обязан был объяснить ей. Можно было бы, конечно, долго распространяться на тему о моей дружбе с Боженцким, о том, какой он был товарищ, о его конспектах, но она не поверила бы. Я выбрал самое простое толкование.

— Разве это так трудно понять? — улыбнулся я. — Вы мне нравитесь, вот и все.

Мы смотрели в глаза друг другу, и она первая опустила их. Такой аргумент рано или поздно примет любая женщина. Чайник шумел на плитке. Эльжбета, опершись о подоконник, растерянно молчала.

— Извините, — добавил я. — Может, получилось невежливо. Не будем больше говорить об этом. — И я, наклонившись, поцеловал ей руку.

Она подняла на меня влажные глаза и улыбнулась. Эта улыбка. на минуту сделала ее лицо не таким бесцветным.