Он не успел еще раздеться, как сторожевой урядник от ворот постучался в двери. Мазепа вышел к нему. Урядник доложил, что генеральный писарь Орлик с племянником его, Войнаровским, прискакали верхом из Батурина и требуют, чтоб их немедленно впустили в замок и разбудили гетмана.

Сердце Мазепы сильно забилось.

– Впусти их и скажи, что жду их в моей почивальне. Выслав Войнаровсхкого к князю Меншикову для шпионства и обмана, Мазепа велел ему оставаться до тех пор в русском лагере, пока сам он не выступит в поход и не перейдет чрез реку Сожу. Мазепа предчувствовал, что внезапное возвращение Войнаровского не означает добра. С нетерпением ожидал он его появления.

Вскоре Орлик и Войнаровский предстали пред Мазепою, и он, взглянув на них, убедился, что не обманулся в своем предчувствии. Орлик и Войнаровский не могли скрыть своего страха и горести. Войнаровский поцеловал руку дяди и сказал печально:

– Дурные вести!

– Не торопись, племянник, и отвечай основательно и хладнокровно на мои вопросы. Что ты услышал дурного?

– Замысел наш, отложиться от России, известен князю Меншикову, – отвечал Войнаровский.

– Каким же образом он объявил тебе об этом?

– Он мне ничего не объявил, но я узнал это от приближенных его, моих приятелей.

– А что же сказал сам князь, отпуская тебя в обратный путь?

– Он мне не мог ничего сказать, потому что я не видал его перед моим отъездом.

– Как? ты уехал не простившись с ним!..

– Меня предостерегли, что князь намерен задержать меня и пытать. Я тайно бежал из русского лагеря.

– Так уж дошло до того, что хотят пытать родного моего племянника!.. Кто же надоумил князя?

– Русский генерал Инфлант поймал под Стародубом поляка Улишина, посланного к вам Понятовским с письмами и словесным поручением. Несчастного пытали на огне, под виселецей, и он сознался, что слышал от Понятовского, что вы присоединяетесь к шведам. Письма Понятовского к вам также объясняют многое. После этого князь Меншиков велел взять под стражу и пытать Войта Шептаковского, Алексея Опоченка, приятеля управителя ваших вотчин, Быстрицкого, которого бегство к шведам также известно в русском лагере. Опоченко не вытерпел истязаний и сознался, что Быстрицкий в проезд свой к шведам был у него, объявил ему, что едет к неприятелю по вашему поручению и что вы ждете только вторжения Карла в Украину, чтоб восстать противу царя Московского. Во всех этих дознаниях князь Меншиков хотел удостовериться моими показаниями, и уже определено было исторгнуть из меня истину огнем и железом. Князь послал к царю нарочного с донесением обо всем случившемся и с просьбою о позволении взять вас немедленно под стражу… – Войнаровский замолчал, и Мазепа, который слушал его хладнокровно, сложив крестом на груди руки и устремив на него неподвижный взор, сказал:

– А ты безрассудным своим бегством подверг меня большему подозрению, нежели незначащий чиновник и польский шпион своими показаниями!

– Неужели мне надлежало ждать, пока меня станут пытать?

– А почему ж нет? Регулы и Курции шли бесстрашно на верную погибель и мучения для славы и чести отечества, а мы не можем выдержать пытки!.. Где же та римская добродетель, которою ты похвалялся? Осталась в школе, вместе с учебною книгою!.. – Мазепа насмешливо улыбнулся. – Да, племянник! Если б ты выдержал пытку и не сознался, то опровергнул бы все доносы и подозрения…

– Я не предполагал, признаюсь, чтоб вы требовали от меня такой жертвы, – сказал Войнаровский с досадою.

– Я от тебя ничего не требую, любезный племянник, но этого требовало от тебя твое отечество, для независимости которого мы идем ныне на смерть; требовали твоя слава и твое будущее величие, зависящее от успеха нашего предприятия! Но упреки не у места! Сталось, Орлик! Надобно будет упросить русского полковника Протасьева, чтоб он съездил к князю Меншикову и попросил от моего имени извинения за безрассудный отъезд моего племянника… К царю и Головкину я сам напишу.

– Протасьев не откажет вам, – отвечал Орлик. – Вы умели привязать его к себе…

– Золотою нитью, – примолвил Мазепа, стараясь улыбнуться и своим хладнокровием, при столь ужасной вести, ободрить унывших своих клевретов. Но видя, что лица их проясняются, Мазепа сам принял угрюмый вид, сел, опустил голову на грудь и задумался.

Прошло около четверти часа, и никто из них не промолвил слова; вдруг Мазепа быстро вскочил с кресел и, обратясь к Орлику, спросил:

– А сколько у нас, в Батурине, отборных казаков, кроме сердюков, готовых к походу?

– Около пяти тысяч, – отвечал Орлик.

– Довольно на первый случай. Завтра, на конь и в поход! Я сам веду их за Десну, – сказал Мазепа. Взор его пламенел.

– Завтра! Вы сами, дядюшка! Зачем такая поспешность… За Десною русское войско…

– Побереги советы для себя, племянник! Я знаю хорошо, что делаю… – Мазепа захлопал в ладоши. Явился татарин. – Вели подать мне моего коня! – сказал Мазепа. – Господа! Я тотчас еду с вами в Батурин и на рассвете в поход!

– Дядюшка, позвольте мне остаться и проводить княгиню до польской границы, – сказал Войнаровский умоляющим голосом. – Теперь опасно женщине возвращаться этою дорогою…

– Предоставь мне позаботиться о безопасности княгини, – возразил Мазепа с лукавою усмешкой. – Между тем прошу присесть, мои паны! Я сейчас переоденусь, вооружусь и – на конь. Не должно прерывать сон моих гостей. Завтра я пришлю сюда мои распоряжения.

Пока Мазепа одевался и вооружался, подвели коней к крыльцу, и он отправился в путь, сопровождаемый Орликом, Войнаровским и неотступными своими слугами, немым татарином и казаками, Кондаченкой и Быевским.