Гоголь. Милок – не дяди-Сережино слово. Давай лучше «Толян».

Лиса. Дивные вещи ты говоришь! Ну люди навыпридумывают! И как же у него, у мужика-то этого, Толян, глаз-то хватало все это зрением объять?

Гоголь. А он как бы переключался с одного предмета на другой. Видел лошадей на закате на берегу Каспийского моря, видел разлагающиеся останки своей возлюбленной в Земле, видел шар земной со всех точек зрения. Сидел и видел. Мог вообще год так не вставать, смотреть. Тут ты должна спросить: «А что он со штукой этой сделал»?

Лиса. И что он со штукой этой делать придумал? Продал небось, чтобы чернил себе купить?

Гоголь. Елизавета. У тебя очень превратное понимание простых людей. Если человек работает сторожем на автостоянке, это не значит, что он вот так вот… Примитивен, что ли. У него не сводится все к «чернил купить», понимаешь? Все сложней. Дядя Сережа, между прочим, красивым может восхищаться почище тебя.

Лиса. И что ж он с штукой-то этой утворил? Придумал для жизни людей ее приспособить как-то? Автомобиль из нее сделал или телевизор какой?

Гоголь. Так, дядя Сереж, рассуждал бы другой современник Борхеса, советский писатель Андрей Платонов. Но мы ведем речь о Борхесе. А у него главный сюжетный поворот всегда такой, что простой человек, вроде нас с вами, мозг себе сломает, но не предскажет. Так вот, заканчивается эта история тем, что дом со штукой этой снесли. И поэт, который использовал ее для того, чтобы описывать в поэме далекие части света, обломался. Но, опять же, Борхес был бы не Борхесом, а каким-нибудь Куприным, если бы на этом закончил. А закончил он на том, что эта штука, в доме снесенном, оказалась ненастоящей. А настоящая – в мечети Амра в Каире, в одной из колонн спрятана. Вот такой вот постмодерн.

Лиса. Етыть его в колено! А чем же эта штука от настоящей-то отличалась?

Гоголь. Это не главное!

Лиса. А что главное, Толян?

Гоголь. Главное, дядя Сережа, что рассказ этот – о любви. Заканчивается тем, что герой пытается вспомнить, видел ли эту штуку на самом деле, или она ему пригрезилась, и переключается на свою умершую возлюбленную, и заключает, что уже забывает, безвозвратно забывает ее черты.

Лиса. Каждый из нас – Алеф. В каждом из нас заключены все черты всех людей на земле, а? Много во мне дяди Сережи?

Гоголь. Да мало в тебе дяди Сережи. Мало. Не похоже совсем.

Лиса. Каждый человек – это Алеф. Я вижу твои черты в каждом прохожем.

Гоголь. Я знаю, о каком прохожем ты говоришь, но все может быть и так: ты – это Алеф. Ты способна найти меня в ком угодно. И во мне – кого угодно. А потому большой вопрос, нужен ли тебе я.

Лиса. Помнишь, что я сказала тебе? Я с тобой. С тобой, слышишь? Когда мы рядом, есть чем дышать.

Через 12 минут наблюдаемые покинули объект.

Протокол аудиодокументирования объекта «Жилая квартира по адр. ул. Серафимовича, д. 16, кв. 7».18 ноября

Резолюция: «Возможно, ввиду характера обсужденных на данной встрече проблем, протокол подлежит изъятию из материалов дела и засекречиванию».

Начальник управления аудирования Пятого отдела МГБ, полковник Соколов

Наблюдаемые проникли на квартиру одновремённо, вскрыв дверь собственным ключом, в 19.07.

Гоголь. Ну куда ты меня тащишь? Дай хоть раздеться толком! Шапку на рога повесить. Вот если бы нас сейчас слышал человек, не знающий, что здесь вешалка в форме оленьих рогов, собственно, даже не в форме оленьих рогов, а как раз и являющаяся оленьими рогами, он бы подумал, что «шапку на рога повесить» – это надеть ее себе на голову, а не снять с головы, как в моем случае. Почему на кухню? Эй, я бы предпочел быть затащенным туда, смотри, как спальня распахнула пасть! Спальня распахнула пасть, я хочу в кровать упасть! Лиза! А со мною-ка пойдем и в кроватку упадем! Ну? Чего ты такая серьезная? Случилось что?

Лиса. Садись и не дурачься. Собственно, я думаю, что ты прекрасно чувствуешь, что сейчас будет разговор, и именно поэтому дурачишься, так как боишься. Не бойся. Все в наших руках.

Гоголь. Я хоть чаю поставлю. Ты чаю-то будешь? Чай из медвежьих лап…

Лиса. Садись и слушай. Я готовилась к этому… Долго… И я все равно не знаю, с чего начать. В последний момент всякий раз себе говорила: приду, посмотрю на него и сразу все пойму. Пойму, как надо. И вот смотрю. И не знаю. Я не буду плакать потому, что все, что я могла выплакать по этому поводу, я уже выплакала. Так. А теперь надо говорить.