– Вами же и данная, – разошелся я, – ну признайтесь же! Если у нас с вами разговор по душам!

– О причастности МГБ к антигосударственным изданиям, выходящим за рубежом, я слышу впервые, – профессионально парировал он. – Но тот факт, что даже они заговорили об этом исчезновении, не оставлял нам шанса на безделье. Мы начали дело.

– Об исчезновении или об убийстве? – задал я вопрос, подсказанный вампиром.

– Дорогой вы наш Анатолий Петрович! В криминалистике до тех пор, пока не найдено тело, об убийстве не заявляют. Тело же не найдено!

Мне подурнело от того, что он сказал о тебе «тело», и я покорно замолчал.

– Когда и при каких обстоятельствах вы виделись с гражданкой Супранович в последний раз?

– Восемнадцатого ноября, – выдал я, пожалуй, чересчур поспешно.

– То есть накануне ее исчезновения, – медленно сказал он.

– А вы уверены, что исчезновение произошло восемнадцатого ноября?

– Совокупность факторов, Анатолий Петрович, позволяет следствию предположить, что исчезновение произошло восемнадцатого ноября около полуночи, – сухо выдал он. – Когда именно и где вы встречались с Елизаветой Супранович восемнадцатого ноября?

– Вечером.

– Во сколько?

– Вечером.

– Точнее!

– Ну, – я решил сдаться (все равно ведь без протокола). – Около двадцати ноль-ноль.

– Это позволяет заключить, уважаемый Анатолий, что вы были последним человеком, видевшим гражданку Супранович. Где состоялась ваша встреча?

Тот самый вопрос, которого я так боялся.

– Ну… Я не помню… Я не помню, Евгений Петрович. – Я бы сам себе не поверил, Лиза! Как это жалко смотрелось! Я ожидал дальнейших вопросов и, может быть, даже угроз.

Следователь опустил голову и откашлялся.

– Хорошо, – сказал он. – Хорошо.

Защитная магия, которую предложил обсыпанный перцем вампир, сработала. «Не помню», кажется, защищало.

– Я не могу заставить вас это вспомнить, – задумчиво сказал следователь. – Современная медицина не знает препаратов, освежающих память. Обычно у нас в таких ситуациях человека помещают под арест месяца на полтора-два, и у него появляется достаточно времени, чтобы вспомнить все нюансы дела, по которому с ним беседуют.

Его интонация изменилась. Я в ней услышал полную готовность меня арестовать, и, главное, я не видел ни единой причины, по которой он не мог бы этого сделать. Я был здесь, у него. Машина стояла у дома.

– Но я не буду вас арестовывать. Я просто предложу вам внимательно задуматься о следующем. Просто сами вот посидите и подумайте. Вы – последний, кто видел Елизавету в живых. После этого ее не стало. И почему-то вы отказываетесь сообщить следствию место, где состоялась ваша встреча. Это нормально? Это не должно меня, как следователя, навести на определенные подозрения?

Тут какая-то защитная пленка, которая предотвращала меня от споров с этим человеком, продолжавшим употреблять прошедшее время в отношении тебя, милая, прорвалась. Как будто я допускал, что ты это слышишь и каждый раз поджимаешь губы, когда я не поправляю его.

– С чего вы взяли, что Елизавета Супранович, как вы выразились, «перестала существовать»? Это что за слова такие? Это разве профессионально? Вы ведь сами говорите: нет тела – нет убийства, а Елизаветы – нет…

– Я, если вы внимательно меня слушали, нигде не употребил слово «убийство». Хотя мне, как, поверьте, довольно опытному оперативнику, представляется, что картина, найденная следственной бригадой на квартире на Карла Маркса, позволяет предположить, что Елизаветы Супранович нет в живых.

Нет, Лиза, я еще чувствовал, что мной могут играть, но в моих ушах заходили огромные молотки, а в глазах запульсировало (интересно, считывал ли он это с меня, как тот любящий пиво физиогномист?).

– Да что ж там было? – спросил я, охрипнув.

– На следственном языке это называется «следами борьбы»: перевернутая мебель, разбитая посуда.

Кровь, которую – мне грустно говорить об этом, Анатолий Петрович, – удалось идентифицировать именно как кровь Елизаветы Супранович – сопоставляя с данными ее медицинской карты. Хотите посмотреть снимки?

Я помотал головой, как безумный. Не надо. Сейчас надо успокоиться и продолжать беседу в таком… Спокойном тоне. Нет в живых? Что он, блядь, плетет, Лиза? Что это он… А… Кабинет поплыл в сторону, но я удержался. Спокойно, Лиза. У тебя… под сердцем, как ты выразилась, был ребенок министра госбезопасности Муравьева. Ты очень боялась преследования. Ты хотела замести следы. Конечно же, перевернутая мебель. Конечно же, кровь, из проколотого (и тотчас же смазанного духами, я надеюсь?) пальца. Да, да, все сходится! Но почему я заговорил об этом вслух! Что я за дурак? Я начал доказывать ему, что ты – жива!