– Я – феечка. У меня есть крылья и волшебная леечка, – сообщила Аня гостям, – и еще знакомый Аист.

– Здравствуй, – женщина нагнулась низко-низко, так что Аня почувствовала, как пахнет ее кожа – мёдом и шиповником…

И когда женщина нагнулась, феечка вдруг услышала, как очень сильно плачет ее уставшее сердце, как ждет, ищет и надеется. Феечки умеют слушать, особенно такие внимательные и во всех отношениях исключительные.

– Вы мама, – заявила феечка. Женщина побледнела и схватилась за грудь. – Вы мама одного очень послушного мальчика. И моя… – Аня удивленно распахнула глаза. Проскочила хрустальная искорка между двумя сердцами и превратилась в самую крепкую в мире нить.

Когда феечки опять становятся просто девочками, им приходится расставаться со многими вещами. Например, оставлять свои крылья, шапку-невидимку, чудесные башмачки… С другой стороны, к чему девочке все эти странности? Да и мальчикам не особо нужны чародейские штучки. Ведь самое главное для них что? Ну вы и без меня знаете…

Невероятно Огромный Аист зубрил адреса. Память у аистов все-таки дырявая. И всякое может случиться. Хорошо, что есть феечки. А еще очень, просто ужасно здорово, что мамино сердце рано или поздно само найдет дорогу, на то оно и Мамино Сердце…

За окнами Гидрометцентра шел дождь. Унылый и бесконечный, словно МКАД. Люди невнятными серыми пятнами сновали по тротуарам, даже не пытаясь спрятаться от проливного безобразия под зонтами, капюшонами, козырьками зданий и полиакрилатовыми пузырями автобусных остановок.

За окнами Гидрометцентра было скучно и монохромно, зато в конференц-зале гремели громы и трещали молнии. Эскадрилья громовержцев из Министерства обороны по-хозяйски расположилась за длинным столом совещаний. Пять капитанов, один старший лейтенант и один лейтенант младший сидели по левую руку от профессора А., нынешнего главы всех синоптиков России. Командир громовержцев, полковник И., басовито и угрожающе рокотал на профессора и извергал проклятья в адрес ГМЦ и всех метеорологов планеты.

Профессор кусал губы. Изредка он поправлял очки и вздыхал. Тогда сидящие одесную профессора начальники департаментов ГМЦ тоже вздыхали и поправляли очки.

– Вы что? Вы вообще тут понимаете, что на носу новогодние праздники? Я вас спрашиваю! Может, вам календарик подарить? Это что за, едрить-вашу-мать-извините, хрень у вас третью неделю с неба летит? А плюс десять в декабре – это, по-вашему, уставная ситуация? Где, едрить-вашу-мать-извините, снег? Где морозы? Где метели? Позёмки где? Как вы эту геополитически неверную дислокацию… – тут полковник сделал красное и огромное лицо… – намерены выправлять? Или задумали испортить отдых населению страны? Вы, вообще, в курсе, что президент обеспокоен? И премьер министр волнуется. Едрить-вашу-мать-извините, сильно волнуется…

Полковник гремел значительно и страшно, точно оркестр народных африканских инструментов. Профессор поправлял очки. Правая сторона стола совещаний потела лысинами и волновалась.

– Мы разбираемся, разбираемся… – профессор потянулся дрожащей рукой к носу, но на полдороге передумал и старательно уложил обе ладони перед собой. – Я много раз докладывал, что ситуация от нас никак не зависит, и что мы прикладываем все усилия.

– Три недели уже прикладываете. Доприкладываетесь, – осторожно взрыкнул один из адъютантов и, уловив во взгляде командира одобрение, добавил: – Давно пора вашу шарашкину лавочку разогнать и передать все полномочия Минобороны.

– Мы понимаем. Дайте еще пару-тройку недель. Обещаю, что к двадцатому декабря мы всё поправим и обеспечим стране холод и снег в нужном количестве.

– И чтоб хлопьями! А не как в прошлом году мокрой юшкой. И чтоб минус пять-семь по Цельсию, не ниже, – младший лейтенант осмелел и раздухарился.

– Да-да. Разумеется. Видите ли, в прошлом году у нас основной состав почти весь сидел на больничном – грипп. А сейчас лучшие синоптики на посту. Работаем. Обеспечим стране новогоднюю погоду! Так и передайте в Кремль, – профессор усилием воли удержал руки на месте и улыбнулся.

– Никакой пары-тройки недель! Даю десять дней. Если к двадцать девятому декабря снега не будет, мы сами решим проблему. Своими методами. Вам ясно?

– Я-ясно, – дужка очков испуганно хрустнула между пальцами профессора. – Так точно, товарищ полковник…

Когда-то давно профессор служил в ракетных войсках. Там-то и обнаружился его дар. Из каких таких соображений старшина поставил худенького питерского очкарика ротным запевалой – неизвестно. Также неизвестно, отчего всеми любимой «не плачь девчонке» сержант предпочел модную эстрадную песню про прилетающих с юга птиц и весенней бессоннице. Может, старшина был влюблён?