Шрифт:
Что такое Лицея? Этого никто не знал.
Первой о Лицее прослышала мать. Она доподлинно узнала, что Лицея — это новое, особенное учебное заведение для детей из самых знатных семейств, где учить будут лучшие профессора и где, по слухам, будут воспитываться великие князья, младшие братья самого государя императора… И Лицея будет находиться в Царском Селе, рядом с дворцом… нет, почти в самом дворце! Каково?
Правда, у этой Лицеи один лишь недостаток: учить будут не по-французски, а по-русски.
— Ну и что ж, — сказал отец Жанно, генерал-интендант флота Иван Петрович Пущин, — мы, чай, ма шер, не французы! Довольно отдавать детей в руки французских шалопаев да иезуитов. Кеске ву дит?
— Но, мон шер, а вдруг не примут? Ведь это будет ридикюль! Срам!
Иван Петрович подумал и отправился к дедушке-адмиралу.
— Как? — переспросил дедушка, приложив руку к уху. — Ли-це-я? Это что же такое?
— Особенное заведение, — отвечал Иван Петрович, — коего основателем желает быть сам государь.
— А чему учить-то будут?
— Будут готовить юношей для важных частей службы государственной.
— Службы? — задумчиво повторил дедушка.
Дедушка Пётр Иванович считал, что всякие там сухопутные заведения для мальчиков — блажь. Мальчики из рода Пущиных должны расти на кораблях, ибо род Пущиных есть род моряков.
Но Иван Петрович очень хорошо знал, чем убедить Петра Ивановича. Поэтому он и ввернул слово «служба».
— Служба, — ещё раз сказал адмирал, — оно-то и верно. Надобно служить отечеству, а не чувствительные стишки в альбомы писать. А долгое ли учение?
— Шесть лет, батюшка. Прошу заметить — в записке министра его величеству задан вопрос: «Будет ли Лицея равняться с университетами или занимать среднее место между ними и гимназиями? Царский ответ был: „С университетами“»…
— Это для мальчишек-то десяти годов? — усомнился адмирал.
— Да ведь курс — шесть лет. А далее служба без промедления…
— Служба, — повторил адмирал, — да, служить надобно с молодых лет. А как не возьмут Ваню с Петей? Что тогда?
— Надеюсь, батюшка, что вы не откажете замолвить слово министру…
Адмирал сделал кислое лицо.
— Разумовскому? Не имею чести знать его.
— Да он вас знает!
Адмирал вздохнул.
— Надо полагать, знать должен, — сказал он сердито, — добро, отвезу внуков.
И вот карета Пущиных минует последний мост, сворачивает на набережную и останавливается у колоннады огромного дома министра просвещения. Выездной слуга опускает ступеньку, и адмирал тяжело ступает из кареты, опираясь на руку слуги. Петя и Ваня прыгают на мостовую, минуя ступеньку. Дядя Рябинин сходит последним.
Широкая лестница, статуи, вазы, колонны, ковры. Приёмный зал пуст. Чиновник в синем сюртуке кланяется и покорнейше просит подождать: его сиятельство заняты туалетом.
Мальчики немножко оробели. Вот оно, место, где начинаются строгое учение и государственная служба.
Жанно с тоской смотрел на пышный зал, холодный, несмотря на августовское тепло. Теперь он будет уже не Жанно, а Пущин Иван, воспитанник таинственной Лицеи, где профессора будут читать курсы наук, где вставать надо по звонку и к завтраку являться в мундире, застёгнутом на все пуговицы. А кто урока не выучит, того, наверно, будут бить линейкой по пальцам.
Жанно никогда не били. Самым большим наказанием в доме Пущиных было лишение пирожного к обеду или запрещение идти гулять и играть с дворовыми ребятами к спайку. Отец Иван Петрович воспитанием детей не занимался. Мать у Жанно была добрая, а гувернёр-француз был постоянно занят своими делами.
Значит, теперь больше но будет родительского дома? И утреннее солнце не будет прорываться в детскую сквозь тяжёлые шторы, и птицы не будут петь в саду, и мыло не будет играть радужными пузырями в фарфоровом тазу, и кофейник не будет сиять на столе металлическим блеском, и мать не будет целовать его в лоб и приговаривать по-французски: «Бонжур, Жанно, как вы спали?»
Хотите знать, о чём больше всего тосковал Жанно? О том, что дома каждое утро знаешь, что впереди ещё целый день свободы.
Чинно гуляя с гувернёром по Летнему саду, возле очень стройной каменной вазы, думаешь, что впереди ещё много пригожих и весёлых дней, и даже зимой в большом, тёплом доме Пущиных всегда бывает веселье, и воля, и игры, и книги, и нечаянные детские радости.
Он хотел было сказать об этом кузену Пьеру, но Пьер был мальчик надутый и пустоголовый. Его больше всего интересовали в этом холодном зале картины и статуи, и он важно рассматривал их по очереди. Ему было всё равно.