— Кыш отсюда, хохлатые! — кричал на них Лёшка. — Куда вам, курам, на кораблях плавать! Вы и летать-то не умеете!

Куры быстро моргали, самодовольно глядя на Лёшку: смотри, дескать, какой у нас высокий насест, выше ничего на свете не бывает.

Лёшка взбирался на эту лодку и, прислонившись к мачте, командовал:

— Парус поднять! Смотри в оба — купец идёт! Пищали [9] и сабли изготовь! Правее держи! Ещё правее! Спускай вёсла на воду! Выгребай сильней, братцы, а то уйдёт! А ну, за мной!

И Лёшка бросался в бой. Но тут мать приходила к курам, и Лёшке приходилось уходить на двор. Он садился на кучу брёвен и пел вполголоса, глядя на небо.

Так и сейчас. Только мать ушла и Лёшка замурлыкал вполголоса ту же песню, как вдруг перед ним выросли два человека.

Один из них был высокий юноша в зелёном кафтане. На шее у него был повязан белый шарфик, на ногах были сапоги выше колен. За ним с трудом поспевал тучный иностранец с толстым, гладко выбритым лицом.

У иностранца на жирных ногах были белые чулки и туфли с пряжками. На голове у него торчала плоская круглая шляпа, словно не надетая, а поставленная на голову.

— Ты кто? — спросил юноша, подбегая к Лёшке стремительной, прыгающей походкой.

— Я сторожев сын, — сказал Лёшка, низко кланяясь странно одетому юноше.

— Звать как?

— Лёшка.

— Ты что пел?

Лёшка покраснел до корней волос.

— Это песня мореходная, — сказал он. — Это про ладьи.

— Я слышал, что мореходная. «Забелелися на кораблях паруса полотняные…» — а дальше как?

Лёшка поглядел на юношу исподлобья. Юноша смотрел не строго. Губы у него сложились в усмешку. Живые чёрные глаза смеялись.

— Ну, что ты молчишь? Не бойся.

— Матушка не позволила таковы песни петь.

— А я позволяю.

Лёшка вздохнул:

— Дальше так поётся: «А не ярые гагали [10] на сине море выплыли, выгребали тут казаки середи моря синего…»

— Казаки?

— Мейнгер [11] Питер, — резко сказал иностранец, — не слушайте эту песню: это воровская песня!

— Отстань, мейнгер! Разве казаки и по морям плавали?

— Ещё как! — гордо сказал Лёшка. — По синему морю Хвалынскому да к дальнему персиянскому берегу…

— Откуда знаешь?

— Слышал, — многозначительно отвечал Лёшка.

— А дальше? Песня-то как дальше поётся?

— Дальше забыл, — сознался Лёшка.

— Эх ты, певец! А что за сарай?

— Боярина Никиты Ивановича покойного…

— А что там?

— А там хлам всякий.

Куры закудахтали в сарае.

— Курятник, что ли?

— Пойдёмте, мейнгер Питер! — сердито сказал иностранец. — Тут нет ничего примечательного.

Юноша повелительным жестом указал на сарай:

— Открой!

— Не указано открывать, — пробормотал Лёшка, боязливо оглядываясь.

— Кем не указано?

— Царёвы люди не велят.

— А я велю. Ну!

Юноша нахмурил брови. Видя, что Лёшка колеблется, он подбежал к двери и распахнул её. Куры испуганно закудахтали.

— Что это? Что за лодка? Мастер Тиммерман, погляди-ка! Тиммерман подошёл поближе, посмотрел и произнёс не торопясь:

— Это есть бот.

Юноша схватил Тиммермана за руку и почти силой втащил его в сараи.

— Какой бот? Зачем?

— Ходить по воде, — отвечал Тиммерман, брезгливо стряхивая с туфель солому и куриный помёт.

— Это я и без тебя знаю. А зачем у него мачта?

— Ходить под парусами, — сказал Тиммерман, — и не только по ветру, но и против ветра.

— Как против ветра? Врёшь ты, мейнгер! Такого не бывает.

— Не прямо против ветра, — сказал Тиммерман, обиженно надувая толстые щёки и шею, — а вот так…

И он показал рукой, как лавирует бот.

Юноша легко вскочил на борт и потрогал мачту.

— Хороша ладья! — сказал он.

Лёшка стоял в стороне и с опаской поглядывал на кучу рогожи, лежавшую на корме бота. Тиммерман угрюмо смотрел на судёнышко.

— Бот старый, гнилой, — пробурчал он, — плавать на нём нельзя, он утонет. Пусть уж лучше останется в сарае.

— Починить можно! — весело отозвался юноша. — А что там, на корме?

Юноша шагнул в бот. Послышалось его удивлённое восклицание, и он вылез, держа за шиворот какого-то мальчика в грязном потешном мундире. Этот мальчик оказался капитаном Фёдором Троекуровым.