— Ну, как тебе сказать, по-моему… да, четырех… Собственно, он признался во всем, что ты сама и рассказала.

— Стоп. Я рассказала предысторию, мотивацию и прочую нашу психологическую заумь. Хронологии убийств и их подробностей я не касалась.

— Да, я помню, конечно. Но тогда, знаешь, все были в шоке, и он… он сразу во всем признался. В том смысле, что он сразу сказал: эта женщина абсолютно права.

— И вы не стали ничего уточнять?

— Нет. Ситуация, знаешь ли, была…

— Знаю. Ну а потом, когда вы улаживали дело с милицией или кем там еще, не знаю, этот вопрос тоже не обсуждался?

— Нет, разумеется. Этот вопрос, как ты изволишь выражаться, решался на очень высоком уровне, там, знаешь ли, не принято говорить долго. Да — да, нет — нет, и — свободен.

— А не на высшем? Ну, те сыщики, которые непосредственно вели дело, они тоже ничего не уточнили?

— Господи, конечно, нет. Им-то зачем? Привалила нечаянная радость: начальство добровольно закрыло глаза на четыре откровенных «глухаря», да еще и намекнуло, что в данном конкретном случае можно последовать его примеру. Что там кто будет уточнять или анализировать? Слушай, а почему ты вдруг этим озадачилась? Что-то не так?

«Не так. Что-то очень даже не так», — подумала Ванда, по вслух ничего не сказала и коротко простилась с Подгорным, оборвав разговор буквально на полуслове.

Что-то было не так. И в тишине пустой, уютной и такой милой ее сердцу квартиры Ванда услышала вдруг отчетливо и неотвратимо приближающиеся шаги. Сердце ее замерло в помертвевшей внезапно груди, и Ванда похолодела, словно оказавшись в объятиях короткой маленькой смерти.

Народу в супермаркете в преддверии рождественских и новогодних праздников и всех положенных по этому поводу распродаж, беспроигрышных лотерей, презентаций и прочих шумных рекламных шоу, которые современный русский язык нарек не очень благозвучным словом «халява», было великое множество.

Вокруг гигантской коробки магазина, ко всему прочему, прогуливалась еще и традиционная зимняя парочка — Дед Мороз со Снегурочкой. День клонился к вечеру, и потому оба персонажа энергично приплясывали от холода, а от усталости забывали радушно улыбаться, но заученно, хорошо поставленными актерскими голосами призывали народ не проходить мимо. Рекламный эффект этой акции был равен нулю, гак как призыв зайти в сияющие двери земного торгового рая был обращен к людям, которые и гак целенаправленно спешили именно туда, но ощущение приближающегося праздника все же усиливалось. Кроме того, акция не была для супермаркета накладной: ровно в десять часов вечера, когда двери закрывались для посетителей, оба изрядно заледеневших сказочных персонажа получали из рук дежурного администратора по пятьсот рублей наличными и по увесистому фирменному пакету с некоторым набором не самых дорогих, но вполне приличных продуктов. По нынешним временам это было совсем неплохо, и оба актера — Дед Мороз, который действительно работал в каком-то московском театре, но был, очевидно, не очень занят в репертуаре, и Снегурочка, бывшая телевизионная журналистка, — работой своей дорожили.

— В метро? — поинтересовался актер у партнерши, аккуратно развешивая на вешалке-«плечиках» свою красную с ватным подбоем шубу, вблизи более напоминающую халат.

— Да нет, пробегусь: мне же рядом. — Голос у Снегурочки был совсем неподходящим для малолетней внучки. Она говорила низким, хорошо поставленным контральто, чуть с хрипотцой, но это придавало какой-то особый шарм.

«Тебе бы, девочка моя, Анну Каренину играть», — почему-то подумал вдруг Дед Мороз, уже облачившись и свою относительно приличную, по крайней мере еще в этом сезоне, дубленку и направляясь к выходу.

— Тогда пока. Я тебя не жду.

— Пока-пока, машинально ответила она ему, перекладывая продукты из фирменного пакета во вместительную кожаную сумку на длинном ремне, внимательно разглядывая нарядные упаковки «халявы». — Конечно, не жди. — Она действительно очень спешила, и главным образом потому, что хотела хоть немного отогреться в тесной подсобке супермаркета. Здесь было темно и совсем неуютно, на вешалках, прибитых вдоль стен, плотно навешаны были груды рабочей одежды: яркие комбинезоны грузчиков и подсобных рабочих, их же утепленные куртки с капюшонами, темно-синие, со специальными шевронами на рукавах, бушлаты охранников. Кроме того, в маленькое помещение был втиснут грязный пластиковый столик, над которым чья-то заботливая рука все же пристроила на стене небольшое овальное зеркало.

Снегурочка наконец стянула с головы традиционную голубую шапочку, скудно отороченную ватной опушкой и украшенную серебряными блестками елочной мишуры, и начала расплетать длинную, натуральную, собственную косу из пышных золотисто-русых волос того редкого оттенка, который не достигается никакими знаменитыми красками, как бы убедительно ни встряхивали кудрями лучшие модели в рекламных роликах. Такие волосы крайне редко даются природой от рождения, и это воистину царский, щедрый дар, особенно если достается он женщине.

Снегурочка расплела свою роскошную косу и, небрежно проведя несколько раз расческой по волосам, оставила их свободно лежать на плечах пышным золотым облаком, в ореоле которого яркий, почти сценический грим на лице сразу показался грубым и совершенно неуместным. Она извлекла из сумочки флакон с лосьоном и косметическую салфетку: нелепые краски скоро исчезли, и в зеркале отразилось узкое породистое лицо с большими грустными глазами и тонким носом, который совсем не портила легкая, едва заметная горбинка. Единственная лампочка под потолком подсобки светила еле-еле, но и в ее тусклом свете было видно, что женщина, без малейшего удовольствия и даже симпатии глядевшая на себя в маленький овал зеркала, еще молода и довольно красива, но очень сильно устала и не очень тщательно, по крайней мере последнее время, следит за собой.