— Подумать только, кто пришел!

— Я считал… — начал Роберт.

Бен поднял ладонь.

— Я знаю — вы считали, что я в Америке. Ну а я не в Америке — я в Брукфорде. И чем скорее выберусь из этого местечка и вернусь в Лондон, тем лучше.

— Когда же вы?..

Но Бен загасил сигарету, поднялся и решительно его прервал:

— Вы случайно не заметили такси перед театром? У обочины?

— Да, заметил. Водитель, похоже, окаменел, сидя за рулем.

— Бедняга! Пойду-ка я успокою его.

— Я на машине, — сказал Роберт. — Если хотите, я отвезу вас в Лондон.

— Отлично! Тогда пойду расплачусь с ним. — Эмма по-прежнему сидела на столе. Бен обогнул стол, и Роберт посторонился, пропуская его в дверь. — Между прочим, Роберт, Эмма тоже поедет в Лондон. Вы и ее заберете?

— Ну конечно же.

В дверях они посмотрели друг на друга, и Беи удовлетворенно кивнул.

— Замечательно! — сказал он. — Я подожду вас обоих на улице.

— Вы знали, что он вернулся?

Эмма покачала головой.

— Это имеет какое-то отношение к письму, которое послал ему Кристофер?

Эмма кивнула.

— Он прилетел из Штатов, чтобы удостовериться, что с вами все в порядке?

Эмма снова кивнула, глаза ее сияли.

— Они с Мелиссой были в Мексике. И он прилетел прямо сюда. Даже Маркус не знает, что он в Англии. Он даже не заехал в Лондон. Сел в аэропорту на такси — и в Брукфорд. На Кристофера он не сердится и говорит, если я хочу, то могу вернуться с ним в Порткеррис.

— И вы поедете?

— Ах, Роберт, не делать же мне всю жизнь одни и те же ошибки! И Эстер совершила такую же ошибку. Мы обе хотели, чтобы Бен соответствовал нашим представлениям о том, каким должен быть хороший муж и отец. Муж — милым и надежным, а отец — домашним. Это было не более разумно, чем стараться загнать в клетку леопарда. И если подумать — до чего же скучны леопарды в клетке! К тому же, Бен больше не моя проблема. Теперь о нем заботится Мелисса.

— Ну и как же теперь выстраивается список приоритетов?

Эмма пожала плечами.

— Знаете, Бен однажды сказал, что у вас благородная голова, что вы должны отрастить бороду, и тогда он напишет ваш портрет. Но если бы я стала рисовать вас, то во рту у вас был бы огромный воздушный шар, а на нем крупными буквами написано: «Я ЖЕ ТЕБЕ ГОВОРИЛ!»

— Ничего подобного никогда в жизни никому не говорил! И, уж конечно, не для того ехал сегодня сюда из Лондона, чтобы сказать такое вам.

— А что вы приехали сказать?

— Сказать: знай я, что вы остались здесь одна, я приехал бы давным-давно. И что если мне удастся добыть два билета на премьеру Кристо, я хочу, чтобы вы пошли вместе со мной. И что я приношу извинения за то, что кричал на вас, когда был здесь тогда.

— Ну, я тоже кричала.

— Это было ужасно — ссориться с вами, но еще ужаснее быть без вас. Я постоянно твердил себе, что просто что-то кончилось и надо обо всем забыть. И не мог забыть — вы все время таились где-то в глубине моего сознания. Джейн об этом знала. Сегодня она сказала мне, что она все понимала.

— Джейн?

— Мне стыдно признаться, что я обманывал Джейн, морочил ей голову и только старался скрыть от нее ужасную правду.

— Но ведь это из-за Джейн я взяла с Кристофера обещание, что он не позвонит вам. Я думала…

— И это из-за Кристофера я не вернулся в Брукфорд.

— Вы думали, у нас роман, ведь так?

— А как мне было этого не думать?

— Глупый вы человек. Кристофер мой брат.

Роберт взял ее голову в ладони и, подставив большие пальцы под подбородок, повернул к себе. Но перед тем как поцеловать ее, сказал:

— Откуда мне было это знать, черт побери!

Когда они подошли к машине, Бена и след простыл, но между дворником и щитком от ветра белело какое-то послание. «Как штрафная квитанция», — сказала Эмма.

Это был листок плотной бумаги, вырванный из блокнота для эскизов. В серединке наверху два профиля величиной с ноготь, повернутые один к другому. Ошибки быть не могло — волевой подбородок Эммы и внушительный нос Роберта.

— Это мы. Это для нас обоих. Прочтите вслух.

Роберт прочел:

— «Таксист ужасно расстроился, заподозрив, что ему придется возвращаться в Лондон одному, поэтому я все же решил составить ему компанию. Я буду в „Кларидже“, но предпочел бы, чтобы до полудня меня никто не беспокоил».