Он не мог оторвать от нее глаз. Казалось, после недавнего купания она еще больше похорошела – кожа порозовела, волосы еще не просохли, но это придавало им особую прелесть. Мерседес надела к ужину простое, персикового цвета муслиновое платье с белой вышивкой. Мысли о еде мгновенно улетучились у него из головы. Ему было достаточно видеть ее, любоваться ею.

– Для сегодняшнего вечера это подходит, – пробормотал он.

Неизвестно к чему относилась сказанная им фраза – к предложению поужинать на кухне или к наряду Мерседес. Ник опустился на тяжелый сосновый стул, обвязанный для придания ему крепости полосками сыромятной кожи.

Они приступили к обильному ужину, обмениваясь краткими репликами о насущных делах, о погоде, о прогнозах на конец лета, благосклонно выслушивая иногда вмешивающуюся в разговор взрослых Розалию. Стороннему наблюдателю показалось бы, что перед ним счастливое семейство, погруженное в обычную рутину домашних забот. Но приближение ночи оказывало свое воздействие на Николаса и на Мерседес. Их внутреннее напряжение росло, придавая каждому произнесенному ими слову, каждому взгляду какой-то иной смысл.

Снаружи, в сумраке конюшни, между двумя мужчинами происходил разговор совсем иного рода.

– Я говорю, что он очень изменился. Порфирио прав. Мы сделаем так, как просит гринго, – высказался молодой вакеро.

Его пожилой собеседник затянулся сигаретой, слегка высветив свое морщинистое, иссеченное злыми ветрами лицо.

– Да, это так, дон Лусеро сильно изменился. Ты не знал его, когда он был мальчишкой. Сейчас его не узнать, но…

Юноша прервал старика:

– О его креольской спеси всем известно. Было время, когда он воротил нос от таких, как мы. А сейчас он ночует с нами у костра, ест ту же пищу и глотает пульке из общей бутылки, пущенной по кругу. Мы для него стали своими людьми. Война заставила его взглянуть на многое по-другому. Он оставил армию, потому что не мог больше служить узурпатору.

– Дон Лусеро недолго пробыл в армии, – поправил старший по возрасту своего молодого собеседника. – Он кончил тем, что завербовался в контргерилью, стал худшим из худших, наемным головорезом, императорским платным палачом.

Старик произнес эту тираду с отвращением, вспоминая, как «поработала» контргерилья в одной из ближайших деревень.

– Я не понимаю. Ты говорил, что тебе по душе тот человек, каким он вернулся в Гран-Сангре… – озадаченно проговорил Грегорио.

– Сегодня он такой, завтра может стать другим. Я не могу полностью довериться ему. Нужно время, чтобы убедиться, такой ли он, каким кажется.

– Но время не ждет. Я верю, что дон Лусеро поможет нам.

– Если он – дон Лусеро… – отозвался Хиларио многозначительно. – Если это кто-то другой, мы, вероятно, сможем больше положиться на него. Или, наоборот… меньше ему верить.

Когда супруг появился в дверях ее комнаты, Мерседес, увидев его отражение в зеркале, перестала расчесывать волосы, аккуратно положила щетку на туалетный столик и медленно обернулась к Лусеро.

Он пощупал рукой новую дверную раму и лукаво подмигнул жене.

Мерседес вспомнила, что сходное выражение было на лице плотника, приглашенного ею.

– Я распорядилась, чтобы починили дверь, – ограничилась она кратким объяснением.

– Но ты ее не заперла. Таким образом, наблюдается хоть и небольшой, но прогресс.

Николас шагнул в комнату.

– Я только что заходила к Розалии, – сообщила Мерседес, нервно смачивая языком пересохшие губы. – Ей очень понравилась сказка, которую ты ей читал.

– Скоро она сама научится читать. Но, по-моему, сейчас не время беседовать о сказках.

Желание исходило от него горячими, опаляющими ее волнами.

– Ты прав, – согласилась она. – Наша жизнь в браке не похожа на сказку, если только не вспомнить «Красавицу и Чудовище».

– А кто из нас кто? – усмехнулся он.

Подойдя, Ник ухватил ее за руку и легко потянул на себя, вынуждая подняться.

– Пора в постель, Мерседес.

Затем, к величайшей ее досаде и изумлению, он повернулся и самоуверенной походкой зашагал обратно в свою спальню, словно ожидая, что она засеменит вслед за ним, как послушная собачонка.

– Ты, кажется, уверен, что я последую за тобой по пятам? – холодно сказала Мерседес, на самом деле подавляя в себе порыв кинуться к нему, сорвать с его широких плеч почему-то кажущийся неуместным элегантный ночной халат.

Он задержался в проеме двери, обернулся к ней:

– Я не собираюсь еженощно затаскивать тебя силком в постель, которую ты поклялась перед алтарем делить со мной. Я хочу тебя именно сейчас, и ты это знаешь. Я уже объяснил, что положено, по поводу Сенси. Она не интересует меня ни в малейшей степени, и я впредь не намерен тратить на нее свои силы.