Христоф круто повернулся к брату спиной и ушел. Люди сняли с рук и ног Гавриила цепи, подняли безжизненное тело и отнесли его на высокий берег реки. Внизу смутно блестела черная поверхность воды. Раздался всплеск… и волны сомкнулись над исчезнувшим телом.

— И кто велел ему спешить к названому брату! — с сожалением пробормотал Андрее — он тоже был в числе людей, тащивших тело. Остальные пожали плечами, еще с минуту поглядели вниз и отправились обратно в лагерь. Их совесть была спокойна. Они исполнили свой долг.

Спустя несколько дней после описанного события Иво Шенкенберг со своим отрядом подошел к Таллину. Он не вошел с войском в город, а расположился лагерем под Ласнамяги, на месте нынешнего Кадриорга. Из города толпами стекались люди, чтобы посмотреть на лагерь и накупить у воинов награбленного добра. Лагерь превратился в огромный базар, где продавалось все: скот, рабочие инструменты, домашняя утварь, платье, зерно и… рабы, главным образом девушки; однако спрос на них был невелик — девушек и без того в городе набралось достаточно, их можно было добыть чуть ли не за корку хлеба.

Роскошный шатер Иво стоял отдельно, в дальнем конце лагеря, и вокруг него была расставлена стража, не подпускавшая близко никого из посторонних. На следующее утро после прибытия в Таллин Иво и Агнес сидели в шатре за завтраком. Агнес поправилась, только левая рука ее была еще на перевязи. Но девушку не выпускали из шатра: прогулки, как объяснила старуха, могли бы на первых порах еще повредить слабому здоровью Агнес. На ней уже было не мужское платье, а роскошная женская одежда и драгоценные украшения, которые Иво почти силой заставил ее принять в подарок.

Агнес не хотелось ни есть, ни пить; грустно сидела она напротив Иво и думала о Гаврииле, который, по словам Иво, злоупотребил дарованной ему свободой и… бежал.

Речь Иво была мягкой и учтивой, он не скупился на любезности, шутил и рассказывал о своих славных подвигах. С врагами быть дьяволом, с друзьями ангелом, с женщинами покорным рабом — таков был, как утверждал Иво, его девиз, которым он руководился во всех своих поступках; следуя этому правилу, он побеждал врагов, приводил в восхищение друзей и покорил не одно женское сердце. Иво удивлялся и втайне досадовал, что его вдохновенные речи не находят у Агнес такого же отклика, что его пламенные взоры не вызывают блеска в потускневших от слез глазах девушки; хуже того, он с болью должен был признаться себе, что в глазах Агнес, если она случайно встречалась с ним взглядом, отражался тайный страх, недоверие и даже отвращение. Едкой горечью наполнялось сердце Иво, когда Агнес в сотый раз заводила речь о том, что занимало ее мысли.

— В какую сторону мог бежать Гавриил? — спрашивала она, как бы разговаривая сама с собой.

— Куда же, как не к русским, ведь от них он и явился, — сухо отвечал Иво.

— Но у него было дело в Таллине.

— Какое дело?

— Он ведь разыскивает отца.

— И вы верите болтовне этого плута? — презрительно смеясь, отвечал Иво. — Его отец был русский бродячий торговец, его двадцать лет тому назад повесили в Таллине за кражу.

Опять этот недоверчивый, выражающий отвращение взгляд! Иво слегка тряхнул головой и продолжал уже в менее хвастливом тоне:

— В сторону Таллина он бежать не мог — он знает, что его там ждет: расплата за предательство, страшная, мучительная смерть. Я верю, что он раньше стремился в Таллин. У русских, несомненно, есть намерение напасть на Таллин, и они выслали этого человека вперед как лазутчика; Гавриил прямо-таки создан для этого — он знает город с детства, владеет всеми языками и вообще хитер как лиса. То, что он по дороге попал нам в руки, было, вероятно, большим счастьем для нашей родины: это показывает, что какая-то высшая сила охраняет древний Таллин. Жаль, что я поддался на его плаксивые просьбы; теперь он на свободе и может нам еще немало насолить. Но сейчас, по крайней мере, нечего опасаться, что он когда-либо осмелится появиться в Таллине. Есть одна причина, которая заставляет меня даже радоваться его бегству: этот негодяй, к сожалению, мой названый брат. Мой отец до сих пор проклинает тот день, когда из милости принял в свой дом сына коробейника, но что поделаешь? Он вырос вместе со мной, и мне было бы больно увидеть его на виселице, изуродованного пытками. Кроме вас, фрейлейн Агнес, я никому не решаюсь признаться в этой душевной слабости, а то подумают, что я намеренно дал ему возможность бежать.

— Он, значит, действительно бежал? — спросила Агнес, точно пробуждаясь от сна; казалось, она ни слова не слышала из того, что так долго объяснял ей Иво.

Иво отшатнулся и пробормотал, бледнея:

— Странный вопрос!

— Вы от меня ничего не скрываете? — спросила Агнес, смотря в лицо Иво острым, испытующим взглядом. — Не случилось ли с ним какое-нибудь несчастье?

У него вспыльчивый нрав, он мог поссориться с вашими людьми и… кто знает? Может быть, вы скрываете это от меня, боитесь меня испугать и огорчить? Не бойтесь, я смогу вынести самую страшную правду, но эта неизвестность может меня убить.

На лбу Иво блестели капли холодного пота, зубы его стучали. Он не выдержал пристального взгляда Агнес, вскочил и несколько раз прошелся по шатру. Потом сказал сдавленным голосом:

— Вы бредите, фрейлейн фон Мённикхузен; я вижу, болезнь вас еще не покинула. Вам крайне необходим покой и отдых. Я сейчас пришлю старуху для ухода за вами.

— Я не хочу видеть эту женщину! — воскликнула Агнес с отчаянием и отвращением. — Я вполне здорова, отпустите меня в город!

— Не могу… Я отвечаю за вашу драгоценную жизнь, — холодно сказал Иво. — Еще несколько дней отдыха, а потом посмотрим!