Джини засмеялась тихим, счастливым смехом.

– Вот теперь ты говоришь «надо», милая!

В его голосе она услышала насмешку и тут же попыталась ускользнуть от него, но он притянул ее к себе, обнимая крепче, чем прежде, любя ее неистово, огненно, до тех пор пока она сама тесно не прижалась к нему. Ее тело горело внутренним огнем, каждая клеточка кожи напряженно пульсировала, и она застонала от утонченного восторга, который он ей дарил.

Джини казалось, будто кости ее расплавились, все тело растаяло, как свеча…

Неожиданно Джордан вздрогнул, и его страсть затмила ее собственную. Их тела не могли оторваться друг от друга, содрогания его тела продолжали ласкать ее.

Она лежала в его объятиях, ее груди прижимались к его груди, ритм их тел начал стихать. Джини открыла глаза, и яркий солнечный свет ослепил ее, точно так же, как и мгновение спустя – его нежная улыбка.

С внезапным страхом она подумала, что вряд ли мужчина бывает влюблен еще сильнее, и теперь в отсвете взаимного восторга, который они только что пережили, в ней родился новый ужас: он не отпустит ее, как бы она ни сопротивлялась. Он использует все, что в его власти, лишь бы заставить ее жить с ним.

И он победит. Она слишком хорошо знала, что он из тех мужчин, которые всегда получают то, чего хотят.

Интересно, подумала она, сколько времени ему понадобится для того, чтобы понять: из нее никогда не получится жена талантливого и знаменитого мужа, какая ему нужна…

Неизбежная ссора произошла между ними два часа спустя, после завтрака. Они сидели за столом в кухне вместе с Мелани, которая явно благоговела перед Джорданом. Он уделял девочке много внимания все утро, и Мелани была в восторге.

Перед завтраком отец с дочерью вышли на улицу, захватив гитару Мелани, и Джордан позанимался с ней музыкой. Через открытое окно в кухне Джини слышала их приглушенные голоса, когда они болтали и смеялись между песнями.

Мелани была счастлива неожиданным воссоединением родителей, а Джини – в бешенстве от того, что Джордан нарочно не сказал девочке, что все это ненадолго.

Выпив вторую чашку кофе, Джордан заметил:

– Давай я помою посуду, а ты вытрешь ее, а, Мелани?

Он начал собирать тарелки в стопку, и тогда Джини заставила себя холодно обронить:

– Этого не нужно, Джордан. Ты наш гость. Мы все сделаем, когда ты уйдешь. – Особое ударение она сделала на словах «когда ты уйдешь».

Он посмотрел на нее, и на его лице – изменившемся, осунувшемся лице – ясно отразилась решимость. Джини ощутила что-то вроде вины: ведь он, должно быть, очень устал и от поездки, и от бессонной ночи.

– Я сказал, что вымою посуду, и сделаю это, Джини. А насчет того, что я уеду, так это ненадолго, уверяю тебя. – Он тщательно выбирал интонации. И, повернувшись к дочери, добавил: – Мелани, пожалуй, будет лучше, если посуду будет вытирать мама. Нам нужно поговорить.

– Ты великолепно подобрал выражение, или я ничего в этом не понимаю, – обрушилась на него Джини, едва за Мелани закрылась дверь.

Джордан поставил стопку тарелок в раковину, и оба мгновенно позабыли о них.

– Я не имею ни малейшего желания уйти из твоей жизни, Джини. Особенно после этой ночи.

– Прошлая ночь произошла по твоей инициативе, а не по моей.

– Ты хочешь убедить меня, будто не хотела, чтобы я остался? Что я заставил тебя?

– В каком-то смысле.

Его губы искривила усмешка. Она ненавидела, когда его все понимающие глаза обезоруживали ее.

Джини покраснела и с упреком бросила ему:

– То, что произошло прошлой ночью, не имеет значения, меньше всего я хочу повторения этой ошибки, превратив ее в нечто постоянное.

Она сорвалась с места, чтобы убежать из кухни и запереться в спальне до тех пор, пока он не уедет, но его крепкие руки обхватили ее запястья, и он изо всех сил прижал ее к своей груди. Джини старалась вырваться, но руки приковали ее к его телу. Джордан побледнел от боли, но ничего не говорил. Вдруг вспомнив о его ушибах, она прекратила сопротивляться. Его хватка ослабла, но только чуть-чуть.

– Джини, ты моя жена.

– Бывшая.

– Но это формальность, которую легко исправить.

– Это реальность. Она длится тринадцать лет, если быть точным. Всю жизнь. Или ты забыл?

– Черт побери, – сквозь зубы пробормотал он, – ты вернешься ко мне.

– А мне можно сказать, что я об этом думаю? Это моя жизнь. Моя и Мелани.

– Вот именно, и Мелани, – подхватил он мягко. И многозначительно.

Джини закусила верхнюю губу, ее сердце переполнилось чувством вины. Она не могла встретиться с ним глазами.