Эмма дострадала остаток вечера и со вздохом облегчения распрощалась после полуночи с гостями. Не промолвив ни слова Николаю, она поспешила к себе и захлопнула дверь. Усилия, потребовавшиеся, чтобы есть, пить, улыбаться и разговаривать, совершенно вымотали ее. Пытаясь успокоить расходившиеся нервы, она вызвала звонком Марфу, чтобы та помогла ей раздеться, и, дожидаясь служанку, заходила по комнате. Словно почуяв безмолвную ярость, обуревающую хозяйку, девушка молчаливо и ловко расстегнула на Эмме платье и распустила корсет.

– Остальное я сделаю сама, - коротко проговорила Эмма, жестом отсылая горничную прочь.
– Спасибо, Марфа. Спокойной ночи, - добавила она по-русски.

– Спокойной ночи, ваша светлость, - ответила служанка тоже по-русски и выскользнула из спальни.

Эмма натянула батистовую ночную рубашку с вышивкой и легла в постель, задержавшись лишь для того, чтобы вытащить из волос шпильки. Лежа в темноте, укрытая по грудь простыней, она пыталась вызвать в памяти лицо Оливера Брикстона во всех подробностях. Интересно, похожа ли Шарлотта Брикстон на брата? Такие же у нее круглые щеки, редкие русые волосы? "Надеюсь, Адам, что ее мешок с деньгами достаточно толст, чтобы тебя удовлетворить… если тебе хотелось именно этого", - мрачно подумала Эмма.

Она вспомнила последнее свидание с Адамом на балу у Ангеловского, теплый взгляд карих глаз, мальчишескую улыбку, прикосновение губ к ее губам, его голос, повторявший: "Я тебя обожаю…" Слеза выползла у нее из-под ресниц, и она уткнулась лицом в подушку, чтобы сдержать подступавшие к горлу рыдания. Свернувшись в клубочек, она почти задремала, когда в темноте послышался шорох. Эмма перекатилась на спину и сонно буркнула что-то вопросительное. И в этот миг на нее навалилось тяжелое тело с напряженными, как струны, мышцами. Одурманенная сном, она решила, что это ей чудится, что в сновидении на нее набросился тигр Маньчжур. Но жаркое мужское дыхание обожгло ей ухо, и она потрясенно поняла, что это ее муж.

– Николай?!

Он пригвоздил ее к постели своим весом, и хотя оставался одетым, но настойчиво тычущаяся в ее бедра твердость его возбужденной плоти не оставляла никаких сомнений. Ахнув от удивления, Эмма забилась, пытаясь освободиться. Полное винных паров дыхание било ей в ноздри.

– Ты принадлежишь мне, поняла?
– прозвучал над ней насмешливый голос Николая.
– Я владею тобой, каждый чертов дюйм твоего тела - моя собственность. Думаешь, я не понял сегодня, чего тебе хотелось? Я наблюдал, как ты улыбалась Брикстону, как флиртовала с ним, когда он заглядывал за корсаж твоего платья! Ты хотела, чтобы я приревновал тебя, моя хитренькая женушка, но ничего у тебя не вышло. Я никогда не стану тебя ревновать.

Оправившись от потрясения, Эмма ткнула его острым локтем в ребра, воскликнув сдавленным голосом:

– Слезь с меня, пьяный осел!

Николай перевернул ее совсем навзничь и вжался в нее, раздвигая телом ее бедра. Он тяжело дышал от страсти, от ярости, от какой-то взрывчатой смеси обоих этих чувств.

– Ты хочешь меня узлом завязать, душу мою забрать, - бормотал он.
– Но тебе не удастся вынудить меня чувствовать то, что я чувствовать не желаю. Я никогда тебя не полюблю.

– Да кто тебя просит об этом?
– возмущенно откликнулась Эмма и замолчала, замерла, каким-то мгновенным наитием осознав, чего Николай боится.

Она поняла, что он отчаянно борется с собственными чувствами к ней. Полная робкого недоверия, она потянулась к призрачной фигуре и коснулась всклокоченных волос, его виска…

– Ник… - прошептала она.

Он резко отпрянул, яростно крикнув:

– Не зови меня так!

– Трус, - промолвила она, и в голосе ее ясно послышался упрек.
– Почему ты так боишься моей близости?

Эмма ощутила, как содрогнулось от гнева его тело. Он сидел верхом на ее бедрах, и от ярости мышцы его судорожно сжались. Прошло мгновение молчания, и Николай, издав жалобный стон поражения, склонился над ней. Его губы, жадные, страстные, нашли ее рот, а руки сорвали ночную рубашку, добираясь до податливого, манящего тела. Она задвигалась, помогая ему, освобождаясь от своей и его одежды, разрывая тонкую ткань рубашки, с таким пылом дергая брюки, что пуговицы полетели с них в разные стороны.

Когда сорванная одежда легла на пол беспорядочной кучкой, Николай прижался к ней обнаженным телом, кожей к коже. Прильнув губами к сладостной нежности ее шеи, он медленно, покусывая, посасывая, полизывая упругое податливое тело, повел их вниз к груди и далее. Эмма, постанывая от блаженства, раскрыла бедра ему навстречу и протянула руку, чтобы направить его в себя. Его напрягшаяся плоть заполнила ее лоно, и она затрепетала в экстазе, вздымаясь вверх, чтобы вобрать его в себя еще глубже, еще больше. Внезапным движением он перекатился на спину, и Эмма, ахнув, взметнулась над ним, оседлала и ритмично задвигалась, наслаждаясь его возбужденным телом.

Николай, притянув ее к груди и сжав в объятиях, направлял свои вонзающиеся удары в самую ее сердцевину. Эмма скользнула ртом к его уху и прикусила нежную мочку, вызвав страстное рычание. Тесно сомкнувшись с его долгим, изборожденным рубцами телом, она ощущала, как накатываются на нее одна за другой волны жгучего, все возрастающего волнения, пока не растворилась, не расплавилась в огненной лаве оргазма. Корчась в невыразимо сладкой муке, она с рыданием уткнулась лицом в его шею. Почти одновременно содрогнулся судорогой такого же наслаждения Николай. Его дыхание со свистом втягивалось сквозь сжатые зубы. Беспомощно всхлипнув, он толкнулся в нее еще раз и задержался внутри, в жаркой влажной глубине.