Павел отступил. Внимательно осмотрел коротышку — тому на вид было лет семнадцать. Как он здесь очутился?

— Чего пялишься, ты? — Клоп снова показал на мгновение острую стальную занозу, прячущуюся в пальцах. — Чего глаза вылупил? Смотри, не вытекли бы! Я это быстро!

Павел отвел взгляд. “…Никогда не деритесь…”

— Эй, карапуз. — Гнутый встал рядом с Павлом. — Ты чего буянишь?

— А ты заткнись, горбатый! Не с тобой разговаривают!

— Спокойно, — негромко обратился к другу Павел. — Они нас прощупывают. Просто проверяют, как мы себя поведем. Не поддавайся на провокации. — “Он хотел бы верить, что так оно и есть на самом деле”. — Помнишь, что старший сказал?

“…Держитесь вместе. На охрану не надейтесь…” Они одновременно посмотрели на бригадира. А тот словно ничего не замечал. Сидел в кресле, положив ноги на приставленный табурет, глядел в телевизор и о чем-то беседовал с тремя штрафниками.

Оставив неразобранные постели, встали плечом к плечу с товарищами Рыжий и Шайтан, Маркс и Грек. Ничего не сказали, надвинулись на пританцовывающего от возбуждения Клопа.

— За что малыша обижаете? — раздался голос сверху. С верхнего яруса койки, за которую, чтобы не упасть, хватался Павел, свесились волосатые ноги. — Шустрые вы какие, только-только прибыли, а уже порядки свои наводите!

Заскрипели койки, зашевелились вокруг люди, ожили. Застучали голые пятки о пол. Вытянулись по стенам черные тени.

— Не троньте Клопа!

— Вы, там! Не в свое дело лезете! Двое разбираются, третий не мешай!

— Клоп, тебе помочь?..

Черные фигуры надвигались все ближе. Их было не очень много, но они были здесь хозяевами.

“…Здесь полно всякого отребья…”

Уткнувшийся в телевизор бригадир делал вид, что ничего не слышит.

— Отходим, ребята, — негромко сказал Гнутый.

И они отступили: держась вместе, не поворачиваясь спиной к возможной опасности, оглядывая недружелюбные лица, пытаясь найти союзников или хотя бы сочувствующих.

Им не стали мешать, их отпустили, им позволили уйти. Им преподали урок, и этого на первое время было достаточно.

Даже самые закоренелые бандиты понимали, что озлобившегося человека невозможно контролировать. Им невозможно управлять, ведь страх не сдерживает его.

Озлобившийся человек подобен бешеному псу: никогда не знаешь, на кого он бросится и когда.

Никто не хотел связываться с бешеными псами.

В лагере существуют две власти: официальная и неофициальная.

Официальная власть — это охранники, бригадиры, их помощники.

Неофициальная власть принадлежит разного рода группировкам.

Обе власти терпят друг друга и, более того, взаимодействуют. Здесь, в лагере, главное — порядок. И неважно, какими средствами он достигается.

У каждого штрафника есть некий статус. Мы сейчас находимся в самом низу — мы “дохлые”.

Людей здесь делят на “группы” в зависимости от преступления, ими совершенного. Есть “уголовные”, есть “военные”, есть “политические” заключенные. Надо отметить, что деление это достаточно условно.

Я еще во многом не разобрался.

Люди здесь закрытые. Разговорить кого-то сложно. Впрочем, между собой они общаются много. Но вот нас к себе не допускают. Стоит кому-то из нас приблизиться, и они сразу умолкают. Мы — “дохлые”.

Распорядок дня здесь простой. Подъем по сирене в семь утра, построение, перекличка. Потом завтрак в столовой, похожей на длинный сарай. Завтрак обильный, потому что обеда не бывает. Во время приема пищи оглашаются наряды на работу. Работы на всех не хватает. Потому очень много личного времени, которое нечем занять.

Кто-то играет в карты, в кости. Кто-то качается. Кто-то смотрит телевизор — программа здесь всего одна.

Я пишу. Как оказалось, с бумагой и письменными принадлежностями проблем здесь нет. Кроме того, в лагере есть библиотека. Книги старые, потрепанные. Множество журналов и газет. Детские комиксы. Все издания исключительно печатные — никакой электроники. Поэтому их почти никто не читает.

Вечером — ужин. Потом опять перекличка. И отбой. Спать, впрочем, насильно не заставляют. Делай что хочешь. Только вот электричество на ночь в бараках отключают.

И так день за днем. Неделя за неделей.

И уже с нетерпением ждешь боевого вылета, хотя знаешь, что треть ушедших не вернется. И ты можешь оказаться среди них…

Я хочу вырваться отсюда. Пусть ненадолго. Пусть хоть на несколько часов. Я в лагере всего трое суток, но мне уже нестерпима эта жизнь. Не могу представить, что мне придется провести здесь много лет.