Над степью и тихим Доном тоже раскинулись алые крылья зари. С первым светом Хайло Одихмантьевич, в сопровождении атамана Ермолая, вышел на майдан и оглядел стоявших в шеренге казаков и их лошадей. Кони были справные, поджарой степной породы, и казачки тоже вроде ничего, на вид шустрые и не старые, лет под тридцать. Все в приличной одежонке, в синих шароварах и кафтанах того же цвета с позументом, все оружные, при винтарях и шашках, а трое даже с пиками. Морды, конечно, разбойничьи, но что с казаков взять! Такими, видно, уродились.

– Этот старшой, десятник Сидор, – сказал атаман, ткнув пальцем в длинного как жердь казака. – Еще Ромка Буревой, по-хазарски бодро гутарит, а вот Пивень, Прошка Армяк, Хмырь, Косой, Пяток и Глузд. Эти два юных сокола – братаны Петро да Иванко. Лихие казачки, не сумлевайся, Хайло Дихмантич! Ну как, доволен?

– В деле погляжу, тогда и отвечу, – молвил Хайло. Потом сунул под нос каждому пудовый кулачище и предупредил: – Не баловать у меня, орлы! По государеву приказу едем! С меня спрос, а я с вас спрошу… ох, спрошу, мать вашу Исиду!

Про мать казаки поняли верно и, кажется, вразумились. Тут с сеновала сползли Свенельд с Чурилой, и сотник, отозвав их в сторонку, произнес:

– Ребятки в твоих годах, Чурила. Ну-ка скажи, с кем ты бегал голопузым пацаном да по чужим садам разбойничал? Верные ли люди?

– Сидора помню, постарше он и вроде мужик без придури. Ромка говорун, горазд байки складывать. А вот братаны эти, что на одну физию, шалберники и баламуты. Однако с летами могли и в разум войти.

– Прочие как?

– Не знаю, старшой. Я тут пятнадцать годов не был, не помню их. Должно быть, пришлые.

– Ладно, что есть, с тем и перезимуем. За баламутами приглядывай, – тихо сказал Хайло и распорядился в полный голос: – По коням, братцы! Двинулись!

Зацокали копыта, и отряд покинул майдан, провожаемый выкриками и пальбой ранних прохожих. Кричали, по казацкому обыкновению, всякие непотребства, брань и срамоту, на что речистый Ромка отбрехивался тем же манером. Так спустились они к берегу и баркасу, приготовленному для переправы, и Хайло оглянулся, не догоняет ли их Алексашка сын Меншиков. Но того и в помине не было, лишь маячили над станицей дымы от утренних костров да позвякивали колокольчики – пастух гнал стадо на заливные луга. Должно быть, передумал москаль, решил Хайло и дал команду грузиться.

Завели лошадей на баркас, гребцы заплескали веслами, казацкая сторона начала удаляться, а хазарская двинулась встречь. Переправились, вскочили в седла, отъехали на полверсты от берега, и тут сзади послышался свист.

– Наша пирогмейстер, – сказал Свенельд, обернувшись.

– Кто таков? – полюбопытствовал Чурила.

– С нами поедет, – отозвался сотник и одобрительно прищелкнул языком: – А конь у него молодецкий! Только боярину под стать!

– Еще бы! – встрял Ромка Буревой. – С атамановой конюшни жеребчик!

– И прямь с атамановой, – солидно подтвердил десятник Сидор. – Ну, шельмец! Знакомый навроде… И где ж я эту продувную рожу видел?

Казаки загомонили.

– В рядах торгует, – подсказал кто-то. – Конфектами.

– И пирогами!

– Не наш, чуж-чуженин, с Моквы какой-то…

– Ловкий, одначе!

– Ловкий, ежели коня увел и Дон переплыл!

– Ну, дядька Ермолай и взбеленится…

– Ништяк! По обычаю это! Ежели казак в поход собрался, можно скрасть коня безвинно!

– Так то казак, а этот хрен пирожник!

Хайло огрел нагайкой сапог и рявкнул:

– Молчать! Не галдеть! Кто вякнет, пасть порву!

Алексашка сын Меншиков приблизился резвым аллюром и натянул поводья.

– Вот и я, мин херц. – Он оглядел казаков и скривил губы. – Ну и кумпания! Не мог старшина получше вы…

– Ты тоже заткнись, – сказал Хайло, насупив брови. – Ответишь, когда спрошу. Конь краденый?

– Краденый! – подтвердил Алексашка с радостной улыбкой.

– За это в Киеве плети положены. Полста на первый раз, а на второй – клеймо на лоб и отсечение руки.

– Так то в Киеве, твоя милость, а на Дону это в обычае.

– У казаков в обычае, а ты не казак!

– Казак! В душе, – пояснил Алексашка. – Да не тревожься ты, мин херц! К хазарам ведь едем! Я у них другого коня скраду и обоих отдам Ермолаю. Будет у него прибыток!

Чурила, а за ним казаки, заржали, Свенельд буркнул «гуд!», и сотник пожал плечами.

– Ну, ты и прохиндей! Ладно, будем считать, что жеребчик на время кон… конфунско…

– Конфунскован, – подсказал сын Меншиков. – Что означает взятие по воинской нужде. А такая нужда – самая первая и главная. Ферштейн, мин херц?