Покачиваясь в седле, Хайло обдумывал эту идею. А что, вполне годится! Забрать Нежану-ласточку, ребе Хаима и попугая да махнуть в Мемфис! Не чужая земля, и город вовсе не чужой, кровь за него проливал, под танки ложился… Там, под Мемфисом, могил родных не перечесть, и в каждой – друг-соратник: чезу Хенеб-ка, Хоремджет, который держал левый фланг, и Левкипп-афинянин, что бился на правом, и Пианхи с Мерирой, и Давид-иудей, и рыжий ливиец Иапет… И Рени там, живой, только уже не юный знаменосец, а, должно быть, в возрасте мужик… Рени поможет обустроиться, дом купить под пальмами на нильском берегу и работенку найти какую-никакую… Будут у Нежаны в огороде цвести ананасы с бананами, попугай за ворон египетских примется, а ребе Хаим станет псалмы петь и кушать по субботам курицу с лапшой… Чем не жизнь!

Не жизнь, со вздохом признал Хайло. Хоть лежат там друзья в могилах, а все же чужая земля! Чезу Хенеб-ка тоже мог покинуть родину, взять денарии латынские, получить легион, сделаться римским генералом… Однако не оставил свой Египет в годину бедствий! Все обиды причиненные забыл! И умер в траншее под ассирскими штыками… С честью погиб, не как Василь, сын Кочубея… Не за фараона принял смерть, не за вельмож и жрецов, а за свою отчизну! И пример оставил, думал сотник, как надлежит вести себя честному воину. Не бежать от родины своей, когда она гибнет, но сражаться с мужеством!

Вот только сражаться-то с кем? Ни ассиров здесь нет, ни хазар, кругом одни свои… Черемис рядом – свой… И в полках побитых княжьих тоже все свои… И мятежники под Буграми – свои, и большаки в Киеве, и сыскной боярин Чуб тоже из своих, хоть и падла лютая… С кем сражаться? За кого? Против князя и бояр?… Так они – власть законная… Против воров-смутьянов?… Так много их слишком, не могут все ворами быть! Вот Облом, промышлявший у Донского шляха, вор ли он, разбойник ли?… Нет, скорее недоросль глупый и голодный…

Так размышлял сотник Хайло, пробираясь ночью в Киев с ратниками воеводы Кочубея. От нелегких дум кругом шла голова, и решил он оставить эти мысли. Вцепился левой рукой в уздечку, правую положил на грудь Василя, пробитую пулей, склонил голову и задремал в седле.

До городских предместий добрались к середине ночи. Хайло, спавший вполглаза, почуял свежий ветер, которым тянуло с Днепра, и пробудился. Слева уже маячили здания текстильной мануфактуры, справа мерцали огни взлетного поля, а на самом его краю, у дороги, виднелись полевые орудия и копошившиеся около них ратники. Мимо Хайла проехал всадник, затем еще двое с фонарями, и он услышал резкий повелительный голос воеводы Кочубея:

– Старшего ко мне! Мать вашу, как службу несете? Где боевое охранение? Где патрули?… Ударят на вас, раза пальнуть не успеете!

Другой голос ответил:

– Варяги в охранении стояли, твоя милость, да ночью утекли. У меня тут три десятка ратников, все при пушках. А кто на нас ударить может?

– Бунтовщики. Ждите, утром придут. Встретить надо честь по чести, – сказал воевода и крикнул: – Кунич! Две сотни здесь оставь, с толковым командиром. Пушки перетащить к мосту и там укрепиться. Мост держать!

Двинулись дальше. Впереди темнел Днепр, широкая плоская равнина, пролегавшая с севера на юг. Предместья на левом берегу были безлюдны и тихи, но из города, с правобережья, доносился грозный гул, а в Купчинской слободе вдруг взметнулось пламя. Купцов пошли жечь, подумал сотник.

Копыта коня загрохотали по доскам. Колонна медленно втягивалась на мост: люди Хайла, всадники Черемиса, остатки пешего полка и обоз с ранеными. Тысячи полторы бойцов, прикинул сотник, а с охранными сотнями будет две. Не очень много против восставшего города! Варягов нет, утекли варяги, но, возможно, подойдут полки из Разлива и прочих мест. А за ними – толпы мятежников… И что тогда будет? Резня, пожары, разорение!

Проехать через Торжище не смогли – улицу перекрывала баррикада из мешков с углем, бревен, мебели и прочего хлама. Затявкал пулемет, свистнули пули, и Черемис повернул на дорогу, огибавшую торговые ряды. Завалов тут не было, но попадались дома с выбитыми дверями и окнами, поваленные деревья, разбитые телеги, а кое-где мертвые лошади и трупы людей. В одном месте покойники лежали целой грудой, и Хайлу показалось, что все они в кафтанах тиунов с Торжища. Дурное предчувствие кольнуло его: не в этой ли груде друг Филимон? [24] Но таких подробностей он не разглядел – ехали быстро, а у стен домов сгущалась тьма.

Обогнув Торжище, выбрались к Княжьему спуску. У Приказа почт и телеграфа Хайло догнал ехавшего впереди Кочубея и произнес:

– Велено воеводой Муромцем довести вас до этого места, а после мы свободны. Отдохнуть надо, твоя милость, поесть, поспать. День в охране стояли, ночь в седлах провели.

– Отдыхайте, но в своей казарме, – распорядился Кочубей. – Чтоб люди твои не разбрелись и были наготове.

– Наготове к чему? – спросил Хайло.

– К войне и брани, – раздалось в ответ. Помолчав недолго, воевода сказал: – Васятку… сынка моего… сюда положи. За то, что довез, благодарствую, а остальное моя забота.