— Постой-постой, — Матвей даже откинулся назад, — а если тебе жбан нальют?

— Было и такое. Хрустальную вазу водки наливали. Я и ее опростал. Но больше — швах! С тех пор не испытывали. Стыдно стало. А мне не стыдно, я завет отца выполняю.

Говоря это, он распахнул створки настенного шкафчика, достал бутылку рома, стопки, баночку красной икры.

— Давай по завету отца! Пьем только один раз.

— Давай! — Матвей воодушевился, потом пошарил глазами. — Не сердись, Назарыч, только налей мне… вот сюда! Красивая чашечка.

Бисалиев захохотал.

— Чашечка… Это ведь котелок компаса. Знаешь, сколько сюда входит?

— Спрашиваешь у штурмана! Будто не вижу, что это вспомогательный, или аварийный. А чего он здесь?

Бисалиев помрачнел, отвел глаза:

— Мой второй высосал. И вместо спирта, паразит, воды туда набуровил. А картушка желтеть начала. Что такое, думаю. Ну, он и признался. Счастье твое, говорю, что генеральный не тронул, я бы собственными руками удушил. Ну, он пообещал спирт достать и компас восстановить.

— Не серчай на него. Может, что случилось, душу отвел. Письмо какое из дому получил.

— Получил… Жена написала: не хочу больше вдовой при живом муже. Удрала с каким-то летуном.

— Поменяла шило на мыло. А летун будто ее стеречь будет. Тоже все время в полетах. Зови его, ради такого дела я из своих запасов выделю, — он кивнул на ящики.

— Да что, у меня нет? Я ему говорю, сказал бы, уж как-нибудь помог бы… — капитан подошел к двери и крикнул: — Второго ко мне!

Через минуту матрос прибежал:

— Он в душе моется.

— Видал? — кивнул капитан. — Подходим к плавбазе, а он в душ побрел!

— Ты просто к нему несправедлив. Что же ему, каждый раз как в душ идти, у тебя справляться?

Бисалиев покачал головой:

— Справедливость… Читал твои фельетоны, читал. Вот ты за справедливость борешься, а правдоборца из тебя не выйдет.

— Почему?

— У самого на хвосте бутылка. Каждый на нее пальцем тычет.

— А ты полагаешь, правдоборец без пятнышка должен быть? Мы — не ангелы. А ежели который без пятнышка, значит сектант. Но такие вот самые опасные, самые расчетливые.

— И ты в ту же дудку! Чем опасны сектанты? Мораль у них крепкая, заповеди те же, что и в любом кодексе: не укради, — не убий, не бреши…

— Да сама мораль на чем стоит? На голом расчете: веди себя прилично в этом мире, а на небесах получишь все тридцать три удовольствия. Воздается сторицей! Не как-нибудь, а сторицей! Кто же устоит, кто рубля пожалеет в обмен на сотнягу? Но ты отведи его на ту сторону да покажи, что там ничего нет и никакой сторицы ему не будет, — куда и благочестие денется.

— Раньше люди на потусторонний рай надеялись, а когда сказали им, что никакого рая нет, в пьянство ударились, так, что ли? — Бисалиев, забыв о завете отца, в волнении выпил второй стакан. — Опасная у тебя теория!

— Я ничего не говорил, это твои слова. Никакой теории у меня нет, просто я ищу ответ, почему люди так много глушат, почему к пойлу тянутся.

Раздался стук в дверь. Вошел парень среднего роста: брови вразлет, широко поставленные красивые глаза, опушенные густыми ресницами, умный взгляд. Вот только в фигуре что-то безвольное, женское…

— Звали? — он настороженно застыл у комингса.

— Вот, знакомься, Матвей Иванович, — второй штурман Иноземцев, мастак по компасам.

Они пожали друг другу руки. Так Матвей познакомился с Иноземцевым. Лучше бы он не знакомился! А иногда Матвей потом думал, что в этом была какая-то предопределенность судьбы.

— Матвей Иванович хочет с тобой выпить, иначе бы я тебя, стервеца, и в каюту не пустил… — завелся было капитан.

— Ну ладно, дело прошлое, — Матвей налил стакан, протянул штурману. — Мы вот тут спорим, почему люди пьют.

Иноземцев принял стакан, осушил одним духом и вытер губы тыльной стороной ладони.

— Очень просто, — сказал он, словно продолжал прерванный разговор. — Из-за цели.

— Какой цели?

— Любой. Ставят перед собой различные цели: того достичь, этого добиться…

Бисалиев захохотал:

— Видал? Теоретик. Он тебе сейчас мозги замутит, двери не найдешь.

— Ну-ка, ну-ка, — Матвей пододвинул штурману стул. — Поясни.

Тот сел, не торопясь закурил.

— Есть цели маленькие и большие. Ну, маленькие — скопить на квартиру, машину, захватить кресло — это даже не цели а поползновения, мелкая суетня. А большие цели делятся на достижимые и недостижимые. Если цель недостижима, то зачем ее ставить перед собой? Чтобы всю жизнь локти кусать? Как только человек начинает понимать, что цель недостижима, тут и запивает. А если достижима, что потом делать человеку, который посвятил ей всю жизнь? Тоже пить.