Итак, судьба решена! Я не боюсь смерти и смотрю ей прямо в глаза. Если в жизни остается единственное — смерть, то человек не должен ее бояться. С гордо поднятой головой он должен встретить свою судьбу! Жигиты безмолвствуют…

Вышли на окраину. За поворотом почувствовалось близкое дыхание смерти.

Жил ты — и вдруг тебя не стало! Живое — все исчезает. Одно раньше, другое позже… Мы погибнем раньше других… Бедная мать будет проливать горькие слезы!.. Неужели погибнем? Неужели мать должна проливать слезы?.. Нет! Мы не умрем!.. Разбежимся сейчас в разные стороны. Затрещат выстрелы, засверкают сабли. А мы исчезнем в ночной мгле… И вернемся в свои аулы…

Мы приблизились к каменному дому на самой окраине города. Со скрипом открылись железные ворота, что-то загудело, зазвенело…

Загнали нас в открытые ворота, в огромный двор.

Из каменного здания вышло несколько человек. Сербов заговорил с ними вполголоса, потом о чем-то посоветовался с двумя вооруженными конвоирами.

У нас затеплилась надежда…

Снова зазвенели железные засовы, послышались гулкие голоса. Минуты казались вечностью. Прошло немало времени, пока появились два надзирателя и увели одного из нас… За ним другого. Так по одному брали и уводили, и каждый с беспокойством ждал, когда придет его очередь. Товарищи еще больше волнуются, потому что не знают, зачем их уводят в дом.

— Что они там делают?.. Убивают? Ну, скажи, что они с нами сделают? — встревоженно пристал ко мне Нургаин.

— Что хотят, то и делают!.. И перестань болтать попусту! — отрезал я, теряя терпение.

— Ты и здесь намерен приказывать? — рассердился Нургаин.

Я пожалел, что так неуместно оборвал его.

— Ладно, не стоит об этом говорить! — успокоил я товарища.

Наши голоса как-то встряхнули угрюмо застывших арестованных, они оживились.

Завязался разговор… А конвоиры между тем брали и уводили кого-нибудь.

Подошла и моя очередь. Повели меня узеньким коридором, освещенным лампой к самой дальней двери.

Там сидел какой-то русский чиновник. У окна стоял Сербов. Записали мою фамилию.

— Деньги есть? — спросил чиновник.

Обшарили мои карманы и, не найдя ничего подозрительного, приказали конвоирам:

— Убрать его!..

Привели меня в темную, холодную камеру с цементным полом. С шумом захлопнулась тяжелая железная дверь, а снаружи загремел замок.

Из темноты, из глубины камеры донесся голос:

— Кто ты?

Я узнал по голосу нашего товарища, адвоката Трофимова. В камере темно. Ощупью я добрался до людей, лежащих на цементном полу. Лежим, изредка перебрасываемся словами.

Время от времени открывается дверь и вталкивают очередного заключенного. Один из них, нащупывая себе место в темноте, оттолкнул мою ногу.

— Что это лежит на полу? — недоуменно спросил он по-русски.

— Человек лежит на полу, — многозначительно ответил я.

— Сильно сказано! — ввернул Трофимов из дальнего угла…

Так мы коротали ночь в этой темной пещере.

С наступлением утра появились караульные. Нас подняли, уставших, изнуренных, и выгнали на тюремный двор.

Потом снова рассовали по камерам и заперли.

Днем в нашу камеру вошел молодой офицер Моисеев, помощник казачьего коменданта. Сам он был не из казаков. Отец его — крупный акмолинский купец. Сын учился вместе со мной в акмолинской школе. Сидели мы с ним когда-то за одной партой. Оба интересовались газетами и спорили о политике. Бывало, вместе играли. Сейчас на его плечах погоны прапорщика.

Когда вспыхнула война на Балканах, наши учителя начали собирать деньги болгарам. Устраивались благотворительные вечера. Ругали в те дни Турцию, хвалили Болгарию. С учащихся собирали по 5—10 копеек, но я отказался от взносов. Моисеев упрекнул меня тогда и начал распространять слух, что Сейфуллин — турецкий патриот.

В 1919 году я уехал из Акмолинска в Омск продолжать учение. С тех пор мне не приходилось встречаться с Моисеевым. И только в 1917 году, когда шла ожесточенная борьба за создание советской власти в Акмолинске, я снова увидел его. Нам пришлось конфисковать богатства его отца: каменные дома, мельницы, многочисленный скот. Я настаивал на том, чтобы казакам были возвращены насильно захваченные Моисеевым земли на берегах Нуры.

И вот теперь с молодым офицером Моисеевым мы встретились как враги.

На нем сверкает мундир, поскрипывает портупея. Рядом с ним начальник тюрьмы и еще двое, вооруженные до зубов. С бывшим соучеником мы обменялись взглядами — и только…

Увидев нас сидящими на каменном полу, Моисеев расспросил начальника тюрьмы о распорядке, вполголоса дал указания и вышел.

Наши друзья, которые остались на свободе, не забывали нас — приносили передачи, сообщали новости. Сегодня, например, такую: несколько человек окончательно внесены в список и будут расстреляны. Фамилии пока неизвестны!..