– Ладно… ладно… я в ужасе от другого.

– От чего же?

– Разумеется, я знал, что ты на самом деле меня не любишь. Так что на этот счёт я не обольщался.

– Разумеется. Как я знаю, что ты не любишь меня.

– Ну да. Хотя вообще-то ты аппетитная.

– Да и ты очень даже ничего, Боб.

– Но я всегда полагал, что ты спишь со мной, потому что разлучена с Джеком.

– Как ты со мной, потому что разлучён с Абигайль?

– Ну да, мадам. Мне и в голову не приходило, что я нужен в качестве производителя… что не так с номером вторым-первым?

– Люсьен, как бы сказать, убогонький. Среди Лавардаков это обычное дело. Кроме того, он вялый и плохо растёт.

– А что номер первый-нулевой?

– Прекраснейшее дитя на свете. Весёлый, крепкий, умничка…

– Как его зовут?

– Его крестили Жан-Жаком.

– Кажется, я догадываюсь, в честь кого «Жак».

– Да, а «Жан» в честь Жана Бара.

– Вы назвали своего первенца в честь пирата и бродяги?

– Не понимаю возмущения. В конце концов, один из них – твой брат.

– А почему такая фраза: «его крестили»?

– Он отзывается на имя «Иоганн».

– Как-как?

– Иоганн. Иоганн фон Хакльгебер.

– Странное имя для незаконного ребёнка французской герцогини.

– Он… отправился в Лейпциг почти полтора года назад. Ему тогда не исполнилось и полутора лет. Друзья, живущие в Германии, сообщают мне, что там его называют Иоганн фон Хакльгебер.

– «Фон» – это же что-то дворянское, вроде как «де» здесь?

– Да. Он живёт в доме немецкого барона.

– Я мало знаю об обычаях европейских дворян, но вся история представляется мне очень необычной.

– Ты ничего не понимаешь.

– Может, и не понимаю, мадам, но вижу, что лицо ваше раскраснелось, а глаза горят, как от любовных восторгов, но иначе.

– Это просто иная форма страстного желания.

– Вы хотите вернуть мальчика себе. Вас не устраивает то, где он… о Господи!

– Ну же, говори…

– У вас его отняли?!

– Да.

– Господи. Почему?!

– Не важно. Моя цель – добраться до того, кто похитил моего сына, и…

– Вернуть себе ребёнка, полагаю?

– …

– Н-да, судя по выражению вашего лица, мне не следовало торопиться с догадками.

– Давай я объясню, чем ужасно то, как со мной поступили восемнадцать месяцев назад.

– Я слушаю.

– Ты, вероятно, вообразил какие-то параллели между тем, что сделали с твоей Абигайль и с моим Жан-Жаком. Выбрось это из головы. Абигайль – рабыня, удерживаемая против воли, пленница, с которой дурно обращаются. У моего Жан-Жака всё иначе. Ему много лучше жить Иоганном в Лейпциге, чем Жан-Жаком в Версале. Хозяева Абигайль – уроды и недоумки. Да, её муки доставляют тебе боль, но твой путь ясен. Это путь справедливого гнева, мести, воздаяния, спасения, так хорошо знакомый из мифов и легенд. Лотар фон Хакльгебер совершил нечто куда более жестокое. Он сделал моего ребёнка счастливым. Если бы я сумела проникнуть в Лейпциг и выкрасть сына, малыш бы испугался. И, наверное, справедливо, потому что, вернувшись сюда, я вынуждена была бы отдать его в церковный приют на попечение монахинь, где из него бы вырастили иезуитского священника.

– Ужас. Я рад, мадам, что не был рядом с вами, когда вы впервые это осознали…

– …

– Почему вы так на меня смотрите? Я начинаю думать, что мне стоит одеться, а может, и вооружиться…

– …

– Вы что, только сейчас это поняли?!

– Когда мысль настолько ужасна, разум отказывается заглотить её в один присест, но много раз отрыгивает и пережёвывает, как коровью жвачку, прежде чем сможет принять в себя. Это всё я пережёвывала больше года. После того, как Жан-Жака похитили, мне потребовалось несколько недель, чтобы узнать, где он. К тому времени, как удалось составить хоть какой-то план, чтобы его вызволить, я забеременела Люсьеном. Только сейчас, когда Люсьен родился, а я оправилась после родов, стало возможным предпринять новые шаги в отношении Жан-Жака. А теперь поздно. Всё. Кончено. Я проглотила эту мысль.

– Хорошо. Я видел, что к этому идёт. Положите голову мне на грудь, мадам. Я вас обниму, и вы не упадёте. Плачьте сколько хотите, я здесь, никто не смотрит, мы никуда не торопимся.

– …

– …

– …

– Конечно, если подумать, то, что мою любимую купил и обесчестил вельможный сифилитик, – сущий пустяк в сравнении с вашей бедой.

– Я не понимаю, когда ты ехидничаешь.

– Я тоже, мадам. Честное слово. Но скажите мне: если вы не можете вернуть сына, не повредив ему, что вы намерены делать?

– Размышляя над этим самым вопросом, я теряюсь в сомнениях, а сомнения могут только повредить делу. Скоро я начну действовать.

– И какой же цели вы добиваетесь?

– Я хочу, в некотором смысле, наступить Лотару на горло и увидеть его беспомощный взгляд.

– Отлично. Отлично! Последним, кто так поступил со мной, был граф Апнорский, и…

– Я куда предусмотрительнее покойного Апнора и устрою так, чтобы меня не забили до смерти палкой.

– А. Отрадно слышать.