Поправившись, Андрей побывал в храме Спаса. Часами, завороженный росписью, дивился ее величавой красоте, впервые в жизни видя подобное живописное сотворение.

Его волновала резкость красочных переходов, восхищали до мурашек яркость красок и точные мазки белил, раскиданные по зеленым наплывам теней. Андрей всматривался в детали, старался вжать в память эту роспись, которая заполняла всю внутренность храма, не оставив пустой ни одного уголка.

Возвращаясь в монастырскую келью, Андрей долго не мог скинуть с себя робость, разбуженную в нем черными, пронзительными глазами святителей и пророков, смотревших на него со стен храма.

Андрей расспрашивал Евлогия о секретах старых новгородских живописцев, но тот был всегда немногословен, ссылался на неведение и даже на неспособность разгадать из-за греховности, каким образом мастера прошлого века, имея дело с бесхитростными водяными красками, достигали их немеркнущего с годами свечения.

Но если Евлогий был не охотник на разговоры о живописи, о всех ее ведомых ему и неведомых тайнах живописного мастерства, то он разом становился тороватым собеседником обо всем прошлом и настоящем житье-бытье Новгородской земли. С интересом слушал Андрей былинные вести о начале на Руси Новгорода. Вести, утонувшие в непроглядном тумане замысловатых легенд и сказаний, выпеваемых седовласыми баянами, под звон гуслей.

В монастыре дозорные на настенных гульбищах визгливыми звонами бил отметили грань полуночи, начав напевные переклички:

– Новгороду жить вечно! Велено сие самим Господом!

Лунный свет узкой полоской вонзался в окошко кельи.

От Евлогия и Андрея раздумья отгоняли сон, не сомкнув глаз, ворочались с боку на бок на лежанках.

– На воле, видать, светло, – вздохнув, сказал монах.

– Пойдем поглядим! – предложил Андрей.

Когда вышли на монастырский двор, прищурили глаза от голубизны лунного света, встретили нескольких монахов, которых по каким-то причинам не сломил сон. Миновав двор, то на свету, то в тени от берез они по крутой лестнице взошли на гульбище Поварской башни, оттуда открылся вид на Городище, на зеркальную ленту Волхова, на затянутую туманностью дальнюю даль.

Евлогий и Андрей молча шли по стене, тянущейся вокруг угодий монастыря.

Евлогий первым прервал молчание:

– Не раздумал уйти?

– Пойду с твоим благословением.

– Может, обождешь да на Нередицы досыта налюбуешься? Бог даст, осмелев, и сам к настенной живописи прикипишь!

– О сем даже помыслить боязно.

– Господь не зря людей смелостью одарил, чтобы с ее помощью могли страх пересиливать. Неужли не манит тебя стенная роспись?

– Манит! Только разум желание студит. Велит сперва постичь тайну водяных красок. Для постижения любой тайны время надобно, а будет ли его у меня вдоволь?

– Стало быть, уйдешь? Жалостно мне сие.

– Надобно. Загостился, одолел тебя заботами.

– Я без них не живу. Провожу тебя, а взамен еще кто-нибудь объявится. Ступай. Реже поминай, что уродился не в здешних местах. Хотя, думаю, зря про это сказал – из-за твоего выговора тебя даже псы за новгородца не признают. На нашей земле чужаков не больно-то почитают. Вроде бы все русичи, веры мы единой, а уважения друг к другу маловато, если оно и есть, то без раствора души во всю ширь. В новгородцах зазнайское себялюбие заводится с поры, как материнскую грудь сосать начинаем. А оттого, думаю, такое деется, что из века в век вятшие твердят, что на всей Руси мы самые дотошные, вернее всех распознаем тайну людского житья, а потому подобает нам всех окрест себя уму-разуму обучать. Вечем хвалимся! А какую благодать нам вече принесло? Все ту же боярскую спесивость, при князьях досаждавшую. В Новгороде народом верховодит боярство, но житейскую бытность те сотворяют, у кого руки от работы мозолями покрыты. Но ежели начнут люди свою житейскую неприютность на вече высказывать, так бояре живо рты посулами затыкают.

– А ты, отче, каким ремеслом до монашества кормился?

– С молодой силой в руках с сохой да бороной по полю вышагивал. Выпеваемые баянами былины слушать любил. Они меня от сохи к рыбачеству увели. Добротой Ильменя жил. Рыбкой кормился. Но, как Садко, золотое счастье я не выловил, притомился голодное брюхо ремнем перетягивать, чтобы в ем тощие кишки не мурлыкали по-кошачьи, услыхав о сытости в монастырях, покрыл голову скуфьей.

– А к иконописи когда пристал?

– В монашестве. Сперва пристрастился из глин краски ладить. Поднаторев в сем, уразумел, как настоями из всяких древесных кор в них закреплять долговечность.

Вспомнив про былое, Евлогий замолк. Андрею на лунном свету его черная борода казалась синей, кустистые брови прикрывали глаза, а от этого лицо монаха было суровым, без малейшего признака приветливости.

Когда Евлогий и Андрей возвратились в келью, огонек в лампадке освещал темный лик Христа на иконе, не украшенной окладом.

Евлогий, укладываясь на лежанку с хрустящей в тюфяке соломой, сказал, сокрушаясь:

– Жалею, что не удосужился обучить тебя доски для икон крепить шпонами. Ты все же осиль сие ремесло. На самим излаженных досках и левкас лучше прирастает. Обучись! Не поленись! Дельное говорю. Горестно мне с тобой разлучаться без надежды на новую встречу.

Андрей лег на лавку. Ждал, что Евлогий еще чтонибудь скажет, но монах молчал…

Неподалеку от храма Ивана на Опоках (то есть на белой глине) в духовитом саду цветущих черемух затерялись хоромы именитого купца Саверия Ершикова.

В трапезной с потолком в деревянных резных кружевах окна с цветными стеклами. Большой стол под голубой скатертью, заставленный посудой. На блюдах горячие и холодные жаренья. Соления в венецианских стеклянных судках. В Новгороде они по цене вровень с золотом. В серебряной посуде золотистый и рубиновый цветом мед. Купеческий стол украшают потому, что Саверий Ершиков торговым гостем побывал в Венеции, в Генуе и даже в самом Риме.