— Конечно. Не всему, ясное дело. Правду никто не говорит, скрывают. Но мозги-то на что? — Ваня стучит себе по темечку левой рукой. — Если б все правду знали, молодежь вся бы с нами была.

— И что бы вы делали, если б вас было много?

— Как что? Страну бы чистили! Сначала бы жидов истребили, потом всех черножопых и узкоглазых на рудники бы в Сибирь загнали. Пусть пашут, раз приехали.

— На кого?

— На нас, русских, хозяев этой земли.

— Значит, ты хозяин?.. — Следователь смотрит на Ваню внимательно и грустно, как на больного. — А если другой хозяин придет? И тебя за своего не признает? И организует новый Освенцим или Бухенвальд?

— Кого организует?

— Освенцим.

— Организация такая? Не слыхал. Жиды, что ли? А кто у них главный?

— Иван… — Следователь снимает очки и утыкается в Ваню взглядом донельзя удивленным. — Ты шутишь? Ты же школу отлично закончил!

— Ну…

— И что, никогда про Освенцим не слышал?

— Нет, — Ваня честно смотрит на Зорькина, — я книжек не читаю, там все вранье.

— Ладно, — Следователь снова усаживается напротив. — А из современных политиков кого вы уважаете?

— Все козлы.

— Может, ты просто не знаешь никого?

— Чё это я не знаю? Жирика знаю, ничего такой мужик, прикольный, только понтов много и жадный. Заставляет ребят листовки разносить, а денег не платит.

— Ну а Гайдар, Чубайс? Слыхал про таких?

— А то! Жиды же, по фамилиям видно. Ельцин перед смертью сам признался, что во всем виноват Чубайс.

— А Ельцин?

— Его жиды специально спаивали, чтоб ничего сделать не мог. Войну чеченам проиграл, слабак! Мой отец там голову сложил, герой!

— Так твой отец в Чечне погиб?

— Да. Я его и повидать не успел.

— А лет тебе…

— Семнадцать исполнилось.

— А отец, значит, в девяностом? — Ну.

— В Чечне? — Следователь тяжело и грустно вздыхает, глядя на Ваню с откровенной жалостью. — А что ж за война там была?

— Ну вы вообще, — укоризненно качает головой парень. — Не знаете, что ли?

— Так ты за отца мстишь?

— И за него тоже! — гордо заявляет Ваня и тут же соображает, что эта мысль никогда раньше не приходила ему в голову. А ведь на самом деле обязан он отомстить за отца? Еще бы! — Зря Сталин этих чеченов пожалел. Вместо Сибири их надо было еще тогда на месте порешить. Сбросить им в горы маленькую атомную бомбочку, пусть бы поджарились, как япошки узкоглазые.

Зорькин трет морщинистый лоб, молчит, наконец снова печально взглядывает на подследственного.

— Ну хорошо, а кроме Гитлера и Сталина, тебе кто-нибудь нравится?

Ваня задумывается. В таком серьезном разговоре, что происходит у них со следователем, совсем не хочется выглядеть лохом.

— Иван Грозный за Россию стоял. Конкретный мужик был. Опричников, заговорщики такие были, типа тогдашних большевиков, под корень выкосил! Александр Македонский…

— Он же не наш, не русский…

— Наш, — кивает Ваня, — ариец. Полмира завоевал, чурок мочил, не жалея. Еще этот, как его, в Чили…

— Пиночет?

— Ну. Во, деловой мужик! Собрал всех коммуняк в одном месте и говорит: разрешите вас перебить! — Ваня счастливо смеется. — И из пулеметов — тра-та-та! Теперь в Чили хорошо.

— Ну а Путин?

— Что — Путин? С Кадыровым целуется, с неграми ручкается. Что америкосы скажут, то и делает. Но я думаю, что он притворяется, типа Сталина. Хитрый он, по глазам видно. В доверие входит. Не зря же наши ребята на настоящей базе тренируются, где разведчиков готовят!

— На базе? — недоверчиво переспрашивает следователь. — Врешь!

— Чего вру? Сам там два раза был, — обижается парень. — С нами настоящие спецназовцы работали, приемы уличных драк отрабатывали.

— Ну-ка, ну-ка, поподробнее, — оживляется Зорькин. — Где, говоришь, эта база находится?

И тут Ваня понимает, что безнадежно проболтался. Как последний лох. Ведь сто раз предупреждал Костыль, даже Путятя, когда однажды к ним заглянул, о том же просил… Чтоб никому! Ни единого слова! Конспирация. Государственная тайна. А Ваня вот так бездарно все сдал… Что на него нашло? Будто говорил, а будто и бредил. От уколов, что ли?

— Не знаю, — отворачивается он от острых глаз следователя. — Не помню. У меня голова болит.

Голова и в самом деле, как по заказу, начинает болеть резко и сильно, словно кто-то с размаху саданул по затылку молотом. Боль прошивает такая, что из Ваниных глаз на серые щеки начинают литься слезы.

— Доктор, — зовет Зорькин, — посмотрите, что с ним.

Сквозь красный туман Ваня видит мужиковатую Клару Марковну. Она задирает ему веки, светит внутрь мозга, торопит медсестру, прилаживающую к Ваниной руке какой-то прибор.