— Что это? — обомлела Валя.

— Шоколад, — объяснил тут же оказавшийся рядом Рустам. — Такой фонтан — символ нашего азербайджанского национального богатства — нефти. Похож, правда?

— Так он декоративный? — поняла Валюша.

— Почему? — Рустам, кажется, даже обиделся. — Смотри, как надо!

Он оторвал от тяжелой кисти винограда солнечную прозрачную ягоду, подставил под опадающий шоколадный лепесток. Шоколад обтек виноградину, превратив ее в блестящую конфету-драже.

— Открой ротик, — улыбнулся Рустам и нежно вложил лакомство в полуоткрытые Валюшины губы, успев ласково провести ладонью по ее щеке.

Ягодина оказалась теплой, даже горячей, горьковатая облатка стекла по языку, открыв кисло-сладкую дорогу виноградному соку.

— Вкусно? — сглотнул слюну Рустам и отвел в сторону глаза, иначе огонь, выплеснувшийся из них, мог бы запросто обжечь нежную Валюшину кожу.

— Очень, — подавилась сладкой вязкостью девушка и быстро отошла в сторону. Ни взгляд Рустама, ни его внезапно задрожавшие пальцы ей не понравились.

За столом много ели, а еще больше пили. Вино, шампанское, коньяк. Валюша лишь едва пригубливала — не хотела, да и не умела. Студенческие пирушки, на которых рекой лились противный портвейн «Агдам» и кислая, как моча, «Гымза», к потреблению спиртного ее так и не приучили. Невкусно. Хорошие же напитки она пробовала нечасто — несколько раз дефицитное «Советское шампанское», сладко-горький, как детская микстура, ликер «Ванна Таллин», да однажды — на свадьбе — коньяк. Тот ей вообще не понравился: чисто деревенская самогонка, только по цвету коричневый. Так и то если в самогонку, как делала соседка тетя Клаша, добавить щепоть заварки, то и она покоричневеет. За что такие деньжищи берут?

— За дружбу Баку и Ленинграда надо выпить! — провозгласил хозяин банкета, директор завода Усман Рашидович.

— Надо! — согласился уже мало что соображающий шеф.

— А почему твоя красавица ничего не пьет? — подозрительно уставился на Валюту хозяин. — Она нас не уважает? Она дружбу между советскими народами не уважает?

— Я вообще не пью, — пролепетала покрасневшая девушка, ощутив на себе внимание всего большого собрания.

— Надо, — твердо сообщил шеф. — Иначе уволю. Тут же образовался Рустам, вставивший в Валюшину руку рюмку с коньяком.

— До дна! — строго приказал начальник и пояснил довольному столу: — У нас дисциплина!

Задержав дыхание, девушка хлебнула из рюмки. Коньяк оказался вовсе не противным. Густой, с горькой вязкой кислинкой, он поначалу обжег огненной крепостью язык и гортань, а потом сам же и залечил, обласкав бархатистым послевкусием, в котором читались нежные цветочные тона, словно запах из весеннего сада осел во рту нежной пыльцой.

Рюмку тут же наполнили еще.

— Я не буду! — испугалась Валюша.

— Пей! — снова прикрикнул шеф. — От хороших напитков не пьянеют. Только настроение улучшается.

Начальник оказался прав. После третьей рюмки Валюте стало весело и свободно, будто она оказалась дома в Карежме. И лица людей, сидящих вокруг, тоже виделись родными, сто лет знакомыми, почти что любимыми.

Один за другим подходили усатые вальяжные мужчины, целовали руки, говорили приятности, приглашали на прогулку, в гости, выпить, потанцевать. Рустам, все время бдевший рядом, теперь выступал в роли добровольного сурового охранника, не позволяющего пылким землякам никаких вольностей.

— Усман Рашидович поручил охранять гостью, — объяснял он особенно недовольным.

Валюта взирала на него с благодарностью и признательностью и в душе ругала себя, что недавно позволила подумать о человеке плохо. А он, оказывается, совсем наоборот, приставлен к ней для того, чтоб ее никто не обидел.

Лениво и благостно щурясь, полковник складывал из близкого фонаря разновеликие звезды и эллипсы, то удлиняя лучи чуть ли не до спрятавшегося в тумане Казанского собора, то сужая световое пятно до размеров едва различимой острой точки. Впереди за лобовым стеклом вырос какой-то темный ком, будто пуховые клочья тумана сбились в войлочный шар, плотный и подвижный. Стыров вгляделся и не услышал — почувствовал, у сгустка темноты наличествует вполне отчетливое дыхание. Быстрое, прерывистое, тяжелое. Словно внутри туманного клуба роилась самостоятельная энергичная жизнь.

Дыхание вдруг прорвалось хрипом и голосами.

— Давай в кольцо его, как зайца!

— Дай ему в глаз!

— Да они у него и так не видят! Жиром заплыли! По яйцам его, по яйцам!

Шевелящийся шар приблизился почти вплотную к капоту, под тот самый фонарь, с которым только что перемигивался Стыров. Влажно блеснула кожаная куртка, вынырнула из тумана пара светлых стриженых затылков, взмахи рук, отсверки неона на чем-то металлическом снизу. Носки ботинок?

«Мои…» — похолодел Стыров. И напрягся, вглядываясь в вершащееся прямо перед носом действо. Так близко «работу» своих подопечных он наблюдал впервые. И мгновенно ушло ощущение нелепой тревоги, остался лишь инстинкт профессионала: акция или разборка между своими? Скорее, разборка. Трефилов говорил, что центр «херцы» трогать не будут. Или это вообще не наши?

«Черт, какие они тебе "наши"? — оборвал себя Стыров. — Оговорочка по Фрейду!»

— А это что у тебя такое вонючее? — услышал он близкий, срывающийся на фальцет, истеричный голос. — На помойке подобрал? Во, гниды черножопые, падаль всякую жрут!

Что-то белое, как тяжелая птица, взмахнуло крыльями над толпой и сгинуло в тумане.

— Ах ты падла, — донесся новый дикий вскрик, — он еще и приемы знает! Мочи его, чтоб мама родная не узнала!

Глухие частые удары. Кряхтенье. Маты. Клубок тьмы становится то гуще и напряженнее, то рассасывается в стороны, и тогда в слабые просветы на тротуаре видно чье-то дергающееся тело.