— Фу… — вскочила на постели Валюша. — Приснится же такое!

И тут же все вспомнила. До мелочей. До ощущения раскаленной каменной болванки в собственном теле, до уксусного привкуса рвоты во рту.

И все поняла.

К утру, когда Алла Юрьевна и Владимир Аркадьевич поднялись, чтоб собираться на работу, Валюта была полностью готова. В свой старенький чемоданчик она сложила вещички и те пеленки, что покупала сама еще до родов. В полиэтиленовый пакет, отдельно, не зная, что имеет право забрать, а что нет, собрала Ванечкины бутылочки, соски, ползунки и распашонки.

Бездумно присела на жесткий чемоданный угол, будто и позволить себе посидеть на диване или стуле — чужом — уже не могла.

Загукал, проснувшись, Ванечка, заерзал в кроватке, требуя завтрак. Валюта взяла сынишку, приложила к груди. Малыш удивленно зачмокал, потом больно укусил Валюшу за сосок, снова зачмокал и вдруг громко и басовито закричал.

— Никакого покоя! — послышался голос свекрови. — Хоть бы за щенком своим следила. Дрыхнет небось мать-героиня!

— Зайди скажи, чтоб к обеду была готова, — пробасил раздраженный свекор. — Машину пришлю, водитель отвезет.

— В тринадцать часов будь любезна на выход с вещами, — открыла без стука дверь свекровь. — Поедешь на новое место жительства. — Увидела сидящую на чемоданчике невестку, сморщилась, взглянув на заходящегося от крика Ванечку, и удалилась.

— Кушай, кушай, милый, — уговаривала Валюша сынишку, перекладывая от левой груди к правой.

Малыш не успокаивался.

— Да что с тобой? — вместе с ним заплакала Валюша. Вытащила из жадных детских ручонок грудь, которую те требовательно дергали, и удивилась ее неожиданной легкости. Вторая грудь оказалась такой же пустой. Ни в одной, ни в другой молока не оказалось ни капли.

В тот же день их с Ванечкой перевезли в семиметровую комнатку огромной коммуналки на последнем, шестом, этаже мрачного дома на улице Моисеенко. В комнатке, пыльной, затхлой, с немытым сто лет, запаутиненным пылью окном, стояли древняя, как в доме у бабуси, железная кровать с шишечками, фанерный двустворчатый шкаф и белый, в жирных подтеках, кухонный стол-тумба.

Молчаливый водитель сгрузил прямо на кровать — больше некуда — Валюшины пожитки и, нехорошо ухмыльнувшись, сказал:

— После корниловских хором не жмет? Радуйся, что вообще на улицу не выкинули! Некоторые и за такую жилплощадь годами корячатся.

Часа через два он же привез ей разобранную, перевязанную шпагатом Ванечкину кроватку, гладильную доску и остатки детского белья.

«Чтоб ничего о нас не напоминало», — поняла Валюша.

— А это велено передать месячное довольствие, — протянул водитель желтоватый конверт. — Буду привозить пятнадцатого числа. На большее рот не разевай. Все равно не получишь.

В конверте обнаружилось пятьдесят рублей, как раз та повышенная стипендия, что она получала в институте.

Так окончилась ее семейная жизнь…

— К тебе вчера баба какая-то приходила, — встретил Зорькина Дронов. — Ее дальше вахты не пропустили.

— И правильно сделали, — кивнул Зорькин. — Взяли моду без вызова заявляться.

— Максимыч, ты в курсе, что суд над твоим скином переносят?

— В курсе, — вздохнул следователь.

— Странно, — хмыкнул Дронов. — Вроде наш, — он поднял палец кверху, указывая местонахождение прокурора города, — расстарался. Сам же Орлова в процесс отрядил, лично наставлял, чтобы требовал пожизненное. А теперь… Я чего-то вообще не припоминаю, чтобы шеф такой интерес к делу проявлял. В чем там петрушка? Сверху давят?

— Не знаю. — Зорькин, ссутулившись, зашагал по длинному коридору.

На самом деле, конечно, Петр Максимыч все знал. Алла Корнилова, свидетель по делу, — вот причина. Зорькину уже намекали, что это имя должно бесследно исчезнуть из материалов расследования, — не внял. Добро бы, раз была упомянута, так почти во всех свидетельских показаниях о ней говорится как о самой близкой подружке убийцы. Единственное, что он пообещал, — на процесс ее не вызывать, так ведь на самом суде от следователя мало что зависит. Хотя…Вряд ли судья захочет ссориться с городским прокурором. Так что об причастности дочки Корнилова к этому громкому делу будет знать небольшая группка весьма молчаливых людей.

С другой стороны, перенос суда сейчас — это как подарок судьбы. Вопрос: кому именно этот подарок адресован?..

Не успел Зорькин войти в кабинет, как затрезвонил внутренний телефон. Неужели уже с вахты? Так быстро?

— Здорово, Максимыч, — пропел в трубку Олег Митрофанов. — Поздравляю!

— С чем? — искренне удивился Зорькин.

— Как это с чем? Обвинительное твое прочитал. Супер! Был бы я судьей, точно бы этого сволоту пожизненно закрыл. Только ты не серчай: я своей властью из дела несколько листочков изъял. Так, пустяки. Ничего существенного. Догадываешься?