Шрифт:
И только бургомистр беспокойно заерзал в своем кресле, когда заметил вошедшего в зал Олай-бека, прибывшего в качестве посланца крымского хана. А Олай-бек метнул свой ястребиный взгляд на одного судью, на другого, а потом спросил удивленно: «Кто же из вас тут знаменитый городской голова - Михай Лештяк?» Тогда господин Криштоф Агоштон показал во главу стола.
– Не может быть, не он это, - пробормотал Олай-бек, выразительно покачав головой.
– И тем не менее это я - Михай Лештяк, - подтвердил бургомистр бесцветным голосом.
– Или у меня в глазах рябило два с половиной года тому назад, когда мы с тобой встречались у меня в стане, либо твоя милость сменил за это время голову?
– сердито воскликнул гигантского роста бек.
– Человек старится, ничего не поделаешь.
– А вообще-то я привез письмо твоей милости.
Письмо от крымского хана было - сплошной мед и патока.
«Дорогой мой сын, храбрый Михай Лештяк! Накажи, пожалуйста, этих злых волков, потому что если ты не преподашь им устрашающий урок, то, поверь, твои люди однажды украдут тюрбан с моей собственной головы. Я был бы рад, если бы ты прислал мне корзину голов (воровских голов хватит и на две корзины). Я давно уже не наслаждался видом отрезанных кечкеметских голов.
Примите моего человека, Олай-бека, который даст вам необходимые разъяснения, с должными почестями.
Остаюсь твой могущественный друг и повелитель
Крымский хан».Лештяк в замешательстве рассеянно пробежал письмо, потом дал прочитать его по очереди всем судьям - пусть видят и разнесут молву о том, как власть имущие гладят по шерстке кечкеметского бургомистра.
А между тем он покраснел до кончиков ушей, чувствуя на себе пристальный, изучающий взгляд Олай-бека, который не сводил с него глаз.
Лештяк сидел как на иголках, не в силах превозмочь неприятное чувство; сказывались и длившийся уже несколько часов допрос, и духота в зале. Ему казалось, что он вот-вот лишится сознания, и уже собирался передать председательствование Поросноки - было, наверное, около полудня, - как вдруг за окнами послышались крики ужаса; они катились по улицам - все ближе и ближе, сотрясая стекла.
Перепуганные судьи бросились к окнам и тут же, смертельно побледнев, отпрянули назад.
К ратуше во весь опор летел одичавший Раро; на нем сидел привязанный к седлу старый Лештяк. Он был в кафтане, но - без головы.
По страшному обезглавленному телу растекалась кровь. Забрызганные ею кафтан и лошадь казались издали красными.
ГЛАВА ДЕВЯТАЯ
Судный день
У Поросноки волосы стали дыбом.
– Какой ужас!
Лештяк упал ничком на стол и зарыдал.
– Уму непостижимо!
– проговорил Олай-бек, когда ему объяснили, что старик в кафтане выезжал с депутацией в один из отрядов великого визиря.
Агоштон хлопотал вокруг убитого горем бургомистра.
– Идите, ваше благородие. Распустим суд. Горе, постигшее вас, настолько велико, что вы вправе пренебречь должностными обязанностями.
Михай вздрогнул и, смахнув с глаз слезы, сказал:
– У меня хватит сил. Я не ступлю ни шагу отсюда, пока не отомщу за отца. Это сделали не в турецком лагере!
И он тут же распорядился, чтобы труп старика отвезли домой и обмыли; а двум гайдукам велено было, не теряя ни минуты, скакать по кровавому следу до тех пор, пока не найдут голову и не раскроют преступления.
– Снимите кафтан с тела, - добавил Поросноки, - и принесите его сюда!
Немного погодя Пинте плача принес окровавленный кафтан. Олай-бек и Моллах Челеби вскочили с мест и бросились к нему, чтобы поцеловать его край. Но, едва притронувшись к кафтану, бек тотчас же с презрительной гримасой отвернул свое уродливое лицо:
– Клянусь аллахом, это - не настоящий кафтан! На нем нет знака Шейк-эль-Ислама.
Моллах Челеби сложил на груди руки и вкрадчивым голосом повторил:
– Это не священное одеяние!
Граждане Кечкемета, сидевшие среди публики, опешив, воззрились на бургомистра.
– Предательство!
– воскликнул Криштоф Агоштон. Ференц Криштон соскочил со скамьи свидетелей и подошел к Лештяку.
– Объясните, в чем дело. Ведь ключ был доверен вашей милости.
– Я ничего не знаю, - рявкнул в ответ Лештяк. (Характер у него был подобен железу: чем больше по нему бьют молотом, тем тверже он становился.)
– Какой удар, о какой удар нанесен несчастному Кечкемету!
– ломал руки Поросноки.
Как камни, пущенные пращой, в воздухе загудели голоса: «Смерть виновнику!»
– Именно так! И я скажу то же самое!
– воскликнул Лештяк.
Посыпались упреки, один злобнее другого.
– Ему место не на председательском кресле, а на скамье подсудимых!
– Тихо!
– прикрикнул бургомистр, свирепо стукнув по столу шпагой, которая, с тех пор как он стал дворянином, неизменно лежала перед ним, крест-накрест с булавой, - Я сижу здесь, на председательском месте, и останусь на нем. Хотел бы я посмотреть, кто осмелится проронить хоть один звук, когда глава города Кечкемета призывает к тишине!