Лоранд не имел ничего против.

Оба вывалились на лужайку.

Тут разбойник, как бешеный, вновь кинулся на него.

Но уже не старался подмять, повалить, только изо всех сил теснил, увлекал в сторону.

Непонятно было, чего он добивается.

Тянет, подталкивает, волочит за собой.

Лоранд дважды уже валил его наземь, но тот, как пружина, вновь и вновь вскакивал, вцепляясь в него железной хваткой, и влёк, тащил дальше.

Вдруг Лоранда осенило, чего ему надо.

Ещё за несколько недель перед тем, когда он завёл речь о квартире, Топанди распорядился вырыть в саду, где-нибудь в низинке, не на дороге, яму, которую, только вчера залили гашёной известью.

В неё и метил разбойник затащить Лоранда.

Юноша тотчас упёрся, сопротивляясь, как мог.

— А! Не нравится танец? — осклабился остервенело Котофей, видя ошеломлённое лицо догадавшегося о его намерении противника. — Свадебный танец! Жених и невеста! Вместе в яму, в творило! Ну же, идём! Там с обоих пускай шкура слезет — поменяемся! Я — твою, ты мою напялишь, принарядимся! — давился от смеха разбойник.

Лоранд, что было силы, сопротивлялся бесноватому.

Котофей между тем обеими руками вцепился в правую руку Лоранда, не оторвать, и, повторяя с дьявольским хохотом: «Идём же! Идём!» — всё ближе и ближе подтаскивал его к яме. Свободный кулак, которым Лоранд колотил его по макушке, отскакивал, как от железа.

Оба уже на краю.

Тогда, левой рукой подхватив внезапно разбойника ниже пояса, Лоранд приподнял его и, крутанув в воздухе, перебросил через голову.

Акробатический этот номер стоил такого напряжения, что Лоранд сам кувырнулся навзничь. Но цели своей достиг. Вскинутый в воздух, разбойник на минуту потерял соображение и выпустил руку Лоранда, пытаясь перехватить его за волосы. Этого было довольно, чтобы отшвырнуть Котофея, — и он с размаху плюхнулся в известь.

Моментально вскочив, запыхавшийся Лоранд в изнеможении прислонился к дереву, ища его глазами и не находя.

Минуту спустя из ямы вдруг поднялось белое страшилище. Выкарабкавшись на противоположную сторону, оно с леденящим душу воем ринулось прочь. И ещё долго застывший в оцепенении Лоранд слышал доносящийся со двора, с улицы невообразимый рёв, постепенно затихавший в отдалении.

В полдень того же дня гадавшая Ципре на счастье старуха цыганка пробралась во двор к Шарвёльди, застав хозяина наружи на галерее (благодаря чему собаки её не растерзали тут же на месте).

— День добрый, удачи вашему благородию, всех благ земных и небесных!

— Ох ты, ох ты! Ты бы лучше преисподнюю сюда приплела! — выглянула Борча с кухни. — А реки да моря чего же позабыла — рыбы нам побольше пожелать? Как мы без рыбы-то, у нас она по два раза на неделе!

— Добрый день, сестрица! — ответил хозяин приветливо.

Ну кто в самом деле обижается на шпильки старой экономки?

— Ещё сестрицей паршивку величает! — вскинулась та. — То-то почтенная родня, охо-хо.

— Ну, с чем пожаловала, сестрица Марча?

— Чича примаш [174] прислал передать, что вечером с дюжиной музыкантов явится, ручки-ножки целую вашему благородию. Так чтобы задаточек заранее бы получить — за провоз заплатить. И ещё, — со льстивой вкрадчивостью закончила цыганка, — поросёночка бы на ужин, ежели можно.

— Ладно, хорошо, Марча, сестрица, — ответствовал Шарвёльди милостиво, — и денежки будут, и поросёночек. Всё будет. Заходи под вечерок.

Такая широта, однако, никак не вязалась с его постоянными привычками. И все его черты любопытным образом противоречили сказанному, выдавая отчаянную борьбу низкой скаредности с этим противоестественным приступом великодушия.

Цыганка, усердно благодаря, приложилась к барской ручке. А сударыня Борча сочла, что пора наконец поставить вопрос о доверии в ответ на все эти поблажки и потакания. Со сковородкой в одной руке и поварёшкой в другой выступила она с кухни — и следующим, воистину венгерским, «qou-usque tandem» [175] начала свою катилиниаду:

— Да уж не чертяка ли сам вселился в ваши ненасытные утробы? Когда же вы налопаетесь наконец? Когда услышу я от вас: сыты, мол, больше не хотим? А вы-то, ваше благородие! С тех пор как на молоденькой женились, лучшего места не находите для ваших денежек, чем цыганский карман?

— Не слушай её, Марча, — снисходительно сказал барин, — такая уж у неё привычка. К вечеру приходи и получишь поросёнка.

— Поросёнка? — возмутилась экономка, и даже кружевные оборки у неё на чепце затряслись от негодования. — Где это нам поросёнка взять, интересно! Будто мы не подали уже гостям дорогим всех, которыми две наши матки опоросились.

— Есть ещё один, — невозмутимо возразил Шарвёльди, заводя глаза так высоко, что зрачков почти не стало видно. — Если поискать, одного-то уж как-нибудь найдём.