Шрифт:
А сколько смертоносных пуль просвистало над головой!
Как жадно прислушивался он к полёту этих заунывно посвистывающих вестниц смерти, как жаждал встречи с этими новейшими Парками, которые во мгновение ока могут вас отправить на любую другую звезду! Но тщетно. Они слишком хорошо знали его — и не трогали.
Эти звонкие пчёлки бранных полей — словно самые настоящие пчёлы: кто смело ходит средь них, того не тронут, прожужжат мимо; кто трусит, того и укусят.
Однажды пуля пробила на нём кивер.
И он всё жаловался мне: «Хоть бы на вершок пониже!»
Наконец в одном из сражений осколок гранаты парализовал ему руку, и когда он, теряя сознание от удара шашкой, свалился с лошади, ещё и казацкая пика проткнула его насквозь. [184]
Но и то он не умер.
Несколько недель провалялся в походном лазарете, в палатке, пока я не приехал за ним и не отвёз домой. Там Фанни ходила за ним. И выходила.
Сколько раз доводилось мне слышать от него: «Какие вы нехорошие! Зачем так любите меня! Какую дурную услугу оказал ты мне, брат, привезя из лазарета! Как жестоко было с твоей стороны, Фанни, бодрствовать возле меня ночи напролёт! Какой это был напрасный труд — стараться вернуть меня к жизни! О, как же я зол на вас, несносные вы люди! Ну зачем меня так любить!»
184
В походе 1849 г. против восставшей Венгрии принимала участие и посланная Николаем I армия Паскевича.
Но мы по-прежнему любили его, невзирая ни на что.
И вот так помаленьку и состарились.
Схоронили добрую нашу бабушку, потом и маменьку. Остались с ним вдвоём, не разъезжаясь, не делясь.
Лоранд постоянно жил с нами, став настоящим домоседом. Неделями, бывало, не выходил из дома, когда мы отлучались в город.
Новые времена, новый уклад жизни и меня заставили отказаться от профессии, столь почитавшейся когда-то нашими предками. Я запрятал подальше свой диплом и занялся хлебопашеством.
И стал недурным земледельцем!
Им остаюсь и по сю пору.
Лоранд и тут нас не покинул, продолжал жить с нами.
Хотя жизнью это уже трудно было назвать. Он не жил уже, а так, существовал со дня на день.
Горе горькое было видеть это, наблюдать его и думать, кем был он и кем стал.
Этот статный некогда красавец, герой по призванию!
Это пылкое сердце, которое могло стать райским прибежищем для женщины!
Этот незаурядный, просвещённый ум, который мог путеводной звездой заблистать в этой стране!
И вот этот обделённый счастьем могучий дуб понемногу облетал, бездеятельно роняя лист за листом и ничего не ожидая от дней грядущих.
Больше того: страшась их.
Не раз приступал я к нему с предложением замуровать дверь того одинокого строения у ручья.
Пусть дети мои не допытываются, что там, внутри; не силятся разгадать таинственную надпись, как я в детстве.
Лоранд не соглашался.
«Ещё одно место свободно».
И это во всех вселяло тайный ужас.
И в нас, и в него.
Каждый вечер мы прощались, будто насовсем.
Ничто в жизни больше его не радовало. Ничто не занимало из того, чем занимаются обычно все люди. В карты он не играл, вина не пил; вечно был трезв — и безучастен. Ничего не читал, кроме книг по математике. Ни разу не удавалось мне его уговорить взять в руки хотя бы газету.
«Вся история — сплошная ложь!»
Лето стояло или зима, он по утрам, когда все ещё спали, ежедневно ходил на кладбище, где «под душистой травой-муравой» покоилась Ципра, и, проведя там несколько минут, возвращался: летом — с зелёной былинкой, зимой — с сухой.
Был у него дневник, куда ничего не заносилось, кроме ежедневной даты, а вместо записи прикалывалась травинка.
История жизни, строки которой обозначены высохшими былинками: сколько дней — столько увядших травинок!
Может ли быть книга, печальнее этой?
Фруктовый сад и пчельник — вот его последнее увлечение.
Растения и насекомые по крайней мере не изменяют любящим их.
Целыми днями холил он свои саженцы, деревца, сражался с садовыми вредителями — и постигал государственное право, наблюдая улей, эту образцовую конституционную монархию.
Много есть людей, особенно в теперешней Венгрии, склонных убивать время. Лоранда же время медленно убивало.
Даже на охоту он не ходил, говоря, что ему нельзя брать в руки огнестрельное оружие.
Кто-нибудь из детей всегда спал в его комнате.
«Самого себя боюсь», — признавался он.
Самого себя боялся — и того безмолвного здания у ручья.
«Я хочу под душистой травой опочить!»
Даром пропавшая жизнь!
Как-то летом, под вечер, сынишка прибежал ко мне с известием: «Дядя Лоранд лежит в своей комнате на полу и не хочет подыматься».