— Слово? О маменьке? Её именем хочешь меня остановить? Попробуй. Замучаешь только, а не разлучишь. Доведёшь до того, что застрелюсь тут же, на твоих глазах, а больше ничего не добьёшься.

— Нет, я не о нашей бедной маменьке говорю.

— О ком же?

— О Бальнокхази. Из-за него придётся тебе с ней порвать.

— Думаешь, его преследований боюсь? — пожал плечами Лоранд.

— Он и не станет тебя преследовать. Он смотрит сквозь пальцы на похождения своей жены. Ну-ну, не хмурься, не хочу выдавать женские тайны. Бальнокхази не собирается тебя преследовать, он просто подробности разгласит.

— Что ещё за подробности? — с некоторой насмешкой спросил Лоранд.

— Ну, что жена шкафы взломала, драгоценности, наличные деньги унесла, убегая с молодым человеком.

— Что ты сказал? — обернулся Лоранд как ужаленный.

— Сказал, что неверная жена, убегая с молодым человеком, которого пригрела, как сына, деньги прихватила, как воровка. Скрылась — с пособником своим!

Пошатнувшись, Лоранд ухватился за край стола.

— Довольно! Прекрати!

— Не прекращу! Я сам видел эти застеклённые шкафы с пустыми полками, где всегда фамильные драгоценности лежали. И от извозчика, который выносил её сумку, своими ушами слышал: «Тяжеленная, будто золотом набита».

Щёки Лоранда запылали, как тучи на закатном небе.

— Ты сумку эту подымал? — продолжал я.

— Ни слова больше! — вскричал он, до боли сжимая мою руку. — Никогда больше не увидит меня эта женщина!

И поник с мучительными рыданиями на стол.

О, какая тяжесть спала с моей души при виде этих очистительных слёз!

— Ты победил! — сказал Лоранд, подняв омоченное слезами лицо; подошёл ко мне, обнял, поцеловал. — Ну, говори, что делать дальше?

Но я ни слова не мог вымолвить, сердце у меня сжалось от боли и радости. Нет, не по моим детским силам был этот труд. Человеческая судьба не вверяется обычно в столь слабые руки.

— Брат! Дорогой брат!

И я умолк, чувствуя себя, наверно, как он, когда спас меня, вытащив, точно сеть, из дунайских волн.

— Ты ведь не допустишь, чтобы про меня распространяли эту клевету, — сказал он чуть слышно.

— Ни за что!

— И не позволишь чернить меня перед маменькой.

— Я тебя защищу. Ну видишь, кто кого оберёг? Но тебя ещё и за другое разыскивают; тут ты уж обязан бежать. И время дорого. Поторопись! Нельзя терять ни минуты.

— Но куда бежать? Не могу же я на материнский дом новое несчастье навлечь.

— Я уже придумал кое-что. Есть у нас один часто поминаемый родственник. Он далеко отсюда живёт, в глубине страны. Никто тебя там не будет искать, тем более что у нас не любят его. Дядюшка Топанди.

— Безбожник этот? — воскликнул Лоранд, добавив с горечью: — Хорошая идея. Сейчас мне самое место в доме атеиста, который в вечной распре со всем миром и самим небом живёт.

— Там ты можешь надёжно укрыться.

— Надёжно и безвозвратно.

— Не говори так! Минует же когда-нибудь опасность ареста.

— Слушай, Деже, — сказал Лоранд без всякого выражения. — Я принимаю твой совет, уезжаю без оглядки, закапываюсь там. Но с одним условием. Или ты его принимаешь — или я иду и объявлюсь в первой же попавшейся казарме.

— С каким?

— Не говорить ни матери, ни бабушке, где я.

— Никогда? — спросил я с испугом.

— Нет! В ближайшие десять лет, считая с этого дня.

— Но почему?

— Не спрашивай. Дай только обещание выполнить мою просьбу! А не выполнишь — большое-пребольшое горе навлечёшь и на маменьку, и на всю семью.

— Но если обстоятельства изменятся?

— Я сказал уже: не изменятся до истечения этих десяти лет. И пусть хоть все кругом злорадствуют, молчи. И меня не трогай, и маменьке моего убежища не открывай. У меня веские причины есть требовать этого; какие — не могу сказать.

— Но если они будут требовать? Со слезами умолять?

— Скажи, что у меня всё хорошо, я прекрасно устроился. Имя я приму другое, Балинт Татраи. И Топанди меня под этим именем будет знать. Наймусь к нему управляющим или работником, кем возьмёт, и буду тебе писать каждый месяц. А ты — передавай домашним, что узнаешь, они ещё больше полюбят тебя за это. Вдвойне.

Я заколебался. Нелёгкое обещание.

— Не сделаешь этого — значит, не любишь.

Я бросился ему в объятья, пообещав хранить тайну. Десять лет ни бабушке, ни маменьке не скажу, куда девался любимейший их сын.

Какой долгий срок! Доживут ли они?..

— Даёшь честное слово? — спросил Лоранд, глядя на меня в упор — Честью клянёшься, той самой, которую ты так гордо поминал? Ты ведь один теперь чистоту нашего имени блюдёшь. Клянёшься не запятнать его, не выдать тайны ни маменьке, ни бабушке?