Ципра не изучала оптики, но во взглядах отлично разбиралась.

Казалось, она не наблюдала за Лорандом и не смотрела в его сторону, не замечала ничего, но всё видела и понимала.

Лоранд так и пожирал глазами стройную фигурку Мелани. Упивался, как пчела — нектаром, неустанно пополняя соты своей души. Каждый его взгляд был такой пчёлкой-скопидомкой, сбирающей и носящей мёд любви в неугомонный, беспокойный улей сердца.

Подтверждало наблюдения Ципры и то, что Лоранд стал заметно сдержанней с ней с тех пор, как в доме появилась Мелани. Всегда находился у него повод отлучиться на полевые работы, требовавшие якобы неусыпного присмотра. У Ципры скоро не стало сил выносить эту пытку.

И, оказавшись как-то с Лорандом наедине, она с насмешливой бесшабашностью брякнула:

— Нечего заглядываться, друг Балинт (таково было его вымышленное имя). Не про нас красна девица! У неё жених есть.

— Да-а? — протянул Лоранд, трепля её по кругленькой щёчке, свежей, как бутон.

— Ну-ну, что это вдруг за нежности! Глаз не сводить с неё — и колечка на пальчике не заметить? Колечко-то — обручальное.

— А я с неё глаз не свожу? — шутливо осведомился Лоранд.

— Как я — с вас. — Это и укор был, и прямое признание. И чтобы замаскировать слишком явный смысл его, Ципра громко расхохоталась. — А жених-то — важная птица! Вот как, дружище Балинт. Поверенный заграничных дворов, в коляске раскатывает, «благородием» титулуется. Как только выиграет процесс, который вернёт Мелани прежнее положение, так они поженятся. И собой хорош, не то что вы. Приятный, любезный кавалер.

— С чем её и поздравляю! — усмехнулся Лоранд.

— Правду говорю. Мелани сама сказала. И его имя тоже. Йожеф Дяли его зовут.

Лоранд только засмеялся и пошёл, ущипнув девушку за тугую щёчку.

Но отравленная стрела глубоко впилась ему в сердце. Ох, какую же дурную услугу сама себе оказала Ципра, открыв Лоранду это имя!

Услышанное всю душу Лоранду перевернуло.

Эта девушка — невеста его смертельного врага! Того человека, из-за которого ему предстоит умереть. И который посмеётся с удовлетворением, когда его, жертву собственной щепетильности, тайком повезут в склеп, а он той же ночью танцевать будет до рассвета на своей свадьбе и любоваться улыбающимся личиком, не омрачаемом даже тенью печали о погибшем.

О, мучительная, в неизбывный ад ввергающая мысль!

Нет, даже не в ад. Ещё глубже — или хуже: в неописуемую нравственную пропасть, где честь уступает место безразличию. Мысли этой удалось пошатнуть убеждение Лоранда в том, что между жизнью и честью, находящимися в руках врага, нет иного выбора, кроме как в пользу последней.

И с этой минуты образ его жизни совершенно переменился.

Полевые работы перестали нуждаться в его неотступном присутствии. Можно стало чаще оставаться дома.

И он перестал держаться от девушек на расстоянии. Стал навещать, сопровождать их, щеголяя туалетами, блистая остроумием и преувеличенной галантностью: ухаживая сразу за обеими — за одной искренне, за другой притворно.

Топанди наблюдал за ними, посмеиваясь. Любой оборот дела его устраивал. Ципру и Мелани он одинаково любил, а Лоранда — больше их обеих. Пара из них может получиться только одна; тех, кто сойдутся, он и благословит. Лотерея! Ничья рука не вправе вынуть билет за них.

Ципре между тем всё стало совершенно ясно. Лоранд вовсе не из-за неё остаётся дома.

Она сама была вынуждена признать превосходство Мелани над собой. Эта вдумчивость, деликатность, скромность во всём, эта рассудительность и находчивость. При всей своей девической невинности из самых щекотливых положений умеет выйти с достоинством. Когда весёлые собутыльники за столом разойдутся и Топанди с циничным самодовольством примется смущать девушек двусмысленны ми шуточками, она, Ципра, расшумится, с преувеличенным негодованием призывая их к порядку, а Мелани со сдержанностью истинно хозяйки тонко, остроумно обезвредит намёк. Без какой-нибудь ледяной невозмутимости, но и без глупого жеманства — и всех покорит!

Да, она настоящая хозяйка в этом доме, она всех милее, всех красивей и умнее. Везде и всюду победа за ней!

Отчаяние охватывало Ципру от этих мыслей.

«А ведь всё не так! Пускай она умная, красивая, очаровательная, но зато я лучше, только не могу это доказать. Сердце бы вынули моё да посмотрели… но это невозможно».

На каждом шагу приходилось убеждаться: с ней все только шутят, заигрывают, а ту принимают всерьёз.

И это совсем её ожесточило.

Не вкусившая от благ ученья и культуры, повинующаяся не каким-либо моральным правилам, а единственно голосу чувства, заложенному природой влечению, о высоких понятиях добра и веры могущая лишь смутно догадываться, девушка не задумалась бы убить соперницу, которую ценят больше неё.

Убить, но не так, как Белоснежку в сказке — королева, которой гномы беспрестанно нашёптывают: ты красива, спору нет, но та, другая, красивей. Ципра хотела бы убить, не убивая. Пускай умрёт для других, в общих глазах. А для себя, в своих — пусть себе живёт.

Она была всего-навсего цыганкой, всего-навсего язычницей, всего-навсего влюблённой. Унаследованными склонностями, ожесточающим воспитанием и страстью было подсказано это намерение.

Намерение поистине дьявольское! Коварный совет лукавого, прокравшегося в беззащитное женское сердце.