— Вы мне за минуту помогли понять загадку, над которой я бьюсь целый день.

— Какую это? — спросила заинтригованная Ципра.

— А вот какую: почему поджаренный хлеб и рыба, которую подают у Шарвёльди, могут больше нравиться, чем роскошные голубцы у господина Топанди.

— Почему же?

— Я всё не мог понять, как это мадемуазель Мелани могла променять этот дом на тот, но теперь знаю: её прогнали отсюда.

— Прогнали? Кто? — удивилась Ципра.

Мужчины тоже прислушались.

— Кто? Да ваши глазки! — неприкрыто польстил Дяли. — Куда было бедняжке с ними состязаться! Конечно, месяц — весьма приятное и поэтичное явление, но перед солнцем всё-таки бледнеет.

Ципру неприятно поразили эти речи. Многим не по вкусу сладости слишком приторные.

— Ах! Мелани гораздо красивее, — потупясь, сказала она с глубокой серьёзностью.

— Обязан вам верить, как в чудеса апостолов. Но как быть, если из-за вас делаюсь еретиком?

Девушка отвернулась, глядя вниз, на ручей; её естественная стыдливость была оскорблена. А стоявший у Дяли за спиной Лоранд подумал: «Взял бы тебя за шиворот да утопил в этом ручье! Стоишь того, да и мне какое бы облегчение. Но тогда догадаются, что я тебя ненавидел, а о том не должен знать никто! Пусть не поминают моё имя рядом с твоим даже после моей смерти!»

Ибо он ничуть не сомневался: появление Дяли в этот день не преследовало иной цели, кроме как напомнить ему о его ужасной обязанности.

— А знаешь, друг, — фамильярно хлопнул он Дяли по плечу, — сегодня мне срочно надо в Солнок. Видишь, какой из меня стратег!

— О, что ты! Конечно, поезжай! Не оставаться же тебе из-за меня! Делай, как тебе лучше!

— Не о том речь, Пепи. Ты тоже здесь не останешься.

— Чёрт! Ты что же, выставить меня хочешь?

— Ну вот ещё! Мы нынче ночью грандиозную попойку затеваем в Солноке по случаю моего второго рождения. Все окрестные кутилы званы. Так что и тебе там полагается быть.

— Ах, вот что! По случаю твоего второго рождения! — воскликнул Пепи только что не в экстазе, подмигиваньем прося Ципру о снисхождении. — Тогда придётся поехать, какие бы магниты ни притягивали. Мне за твоё «второе рождение» обязательно тост нужно поднять, Лоранд, дружище!

— И брат мой, Деже, тоже там будет.

— А, малыш тот! Куруц [154] Деже! Тем лучше. Мы с ним ещё повоюем. Он и тогда такой забавный был, пресерьёзная такая рожица. Решено: еду с вами. Сдаюсь. Капитулирую. Сегодня же ночью отправляемся в Солнок.

Что ж, «сдачу» эту заранее можно было предвидеть. Не затем ли и приехал он, чтобы агонией Лоранда насладиться?

— Правильно, Пепи, — одобрил Лоранд. — Тряхнём-ка стариной, повеселимся, как, бывало, раньше, десять лет назад. Там нас много удовольствий ожидает, вот и опорожним этот рог изобилия разом! Значит, ты тоже с нами.

— Всенепременно, за плащом моим только, будь добр, пошли кого-нибудь. С вами, с вами. На день твоего «второго рождения»!

И Дяли крепче сжал руку Лоранда, словно не находя слов для выражения всех добрых пожеланий, которые теснились у него в груди.

— Значит, правильна всё-таки была моя стратегия! — засмеялся Лоранд. — Заманил-таки осаждающих в ловушку.

— Ничего, осада всё равно не снимается.

— Но измором трудно будет взять, голод гарнизону не угрожает.

Цыганочка, бедняжка, не понимала плоских шуток, отпускавшихся на её счёт. Да и понимай она, не на то ли и звалась цыганкой, чтобы сносить такое вот пошлое любезничанье? И сам Топанди разве не так же точно поддевал её со своими забулдыгами-сотрапезниками?

Однако на сей раз Ципра смеялась над этими шуточками не так простосердечно, как всегда.

Что-то слишком уж отталкивающее было в легкомыслии, с каким молодой денди говорил о Мелани — да ещё перед ней, другой девушкой! Душа этого не принимала. Неужели все мужчины вот так о своих возлюбленных говорят? Обо всех без различия?

Старый насмешник придал, однако, иное направление разговору.

Он с первого взгляда раскусил пожаловавшего к нему, угадал и другие его слабости. И пустился величать его «вашим высокопревосходительством», расспрашивая об иноземных титулованных особах, коих господин Дяли имеет честь быть полномочным представителем.

Это возымело желаемое действие. Дяли будто подменили. Спина у него сразу словно перестала гнуться, он выпрямился чопорно, шапокляк свой, сдвинутый набекрень, тщательно выровнял, руки заложил за фалды тёмно-лилового фрака, а губы поджал с дипломатически непроницаемой надменностью.

Вот бесподобный случай похвастаться без удержу! Показать всем низко ползающим, как высоко взлетел.

— Я только что один процесс преважнейший завершил по уполномочию сиятельного князя Гоенэльм-Вайтбрайтштайнского.