Наконец, шумно выдохнув, он шагнул вперед. Кособокая калитка, которая висела на двух кусках транспортерной ленты, заменяющих завесы, отворилась бесшумно, и он зашел на подворье. Пригибаясь, неслышно прошмыгнул под окнами в запущенный старый сад, обошел вокруг дома, заглянул в покосившийся угольный сарайчик. Возвратился к воротам, еще раз внимательно осмотрел переулок и, уже не таясь, размашисто зашагал к дому. Некоторое время помедлив, постучал в окно коротким дробным перестуком. Затем быстро отскочил от окна и притаился за углом веранды.

В доме зажегся свет. Сквозь плотно зашторенные окна проскользнул узкий, словно лезвие ножа, лучик и вонзился в заросшее травой подворье. Скрипнула входная дверь, и чуть хрипловатый спросонья женский голос спросил:

– Кто там?

– Открывай, свои…

– Федор?

– Тихо, ты!.. Он самый…

Дверь отворилась пошире, и на пороге белым привидением стала пухлая курносая женщина в длинной ночной сорочке.

– Ты… ты как? Откуда?

– Оттуда, дура! У тебя все путем?

– Д-да… – дрожащим голосом ответила женщина.

– Ну тогда впускай.

– Входи…

Небольшую комнату освещала люстра под шелковым зеленым абажуром с кистями. Круглый стол, застеленный вышитой скатертью, несколько старых, потертых стульев, диван с высокой деревянной спинкой и застекленный буфет с горкой посуды составляли всю ее меблировку. Из спальни, дверь в которую прикрывали бархатные шторы, подвязанные красными лентами, доносился смачный мужской храп.

– Стерва… – тяжелый взгляд ночного гостя буквально пригвоздил хозяйку к полу. – Раскладуха паршивая…

– Федя, Феденька, миленький, п-прости… – заскулила женщина, протягивая к нему руки.

– Нышкни! Кто там у тебя?

– Свои, свои, Феденька. Зуб…

– Старый кореш, мать твою… Присуседился… – Ночной гость швырнул кепку на стол. – Буди.

– Сейчас… Я сейчас… – женщина скрылась в спальне. Храп затих. Некоторое время спустя на пороге спальни появился высокий черноволосый мужчина с косым шрамом на подбородке и, добродушно ухмыляясь, сказал:

– Вот те раз. Крапленый, это ты или твоя тень?

– Паскудник… Присосался к моей марухе и фиксы кажешь?

– Брось, не заводись, здесь все свои. Не держи зла на меня: баба есть баба. Ей тоже сладенького, гы-гы… – заржал он, – временами хочется.

– Так-то вы меня ждали, суки поганые. Думали, в зоне загнусь?

– Ну ты скажешь… – Зуб потянулся, хрустнув костями. – Эй, Софа! – позвал хозяйку. – Мечи на стол, что есть в заначке. И водочки не забудь. Дорогого гостя встречаем. Раздевайся, Федя, садись. Сколько лет…

– Да уж… – скрипнул зубами Крапленый, хотел было что-то еще сказать, но передумал и, нахмурившись, присел к столу.

Вскоре на столе появились соленые огурцы, нарезанное крупными кусками сало, картошка в "мундирах", черный хлеб и бутылка "Московской".

– Извини, Федя, чем богаты… – Зуб картинно развел руками. – Живем по средствам.

– Вижу. – Крапленый со злостью содрал пробку и налил полный стакан. – Будем… – не отрываясь, выпил, загрыз огурцом.

– Стосковался… – ухмыльнулся Зуб и последовал примеру своего приятеля. – Хороша, – крякнул и потянулся за картофелиной.

– Зуб, мне нужна ксива [5] .

– Умгу, – кивнул Зуб, усиленно орудуя челюстями. – Будет.

– Где Валет?

– В норе [6] . Менты [7] на хвост упали.

– А остальные?

– Кривой масть [8] сменил, щипает [9] помаленьку, на харчишки сшибает. А Щука на барахолке приторговывает.

– Та-ак… На пенсию, значит, вышли?

– Трудно работать стало, Крапленый. Времена переменились. Метут всех подряд.

– Мандраж [10] шибает?

– Не так, чтоб уж очень. Просто стоящее дело не подворачивается.

– Будет дело, Зуб, будет… У Маркизы чисто?
– Да.

– Собери у нее послезавтра всех троих. Потолкуем.

– Лады, – Зуб опять наполнил стаканы. – Еще по одной… Ты как сорвался?

– Любопытствуешь? Может, по нарам соскучился?

– Ну, ты даешь, Крапленый! Что я, шизанутый?

– То-то… – Крапленый помолчал. – Удачно попучи-лось. Рванули когти втроем…