— Рада, — сказала Рада. — Приятно вас снова видеть.

— О боже, — вырвалось у меня в ответ. — Вы работаете в «Шапокляк», да?

— Уже нет, — ответила Нина. — Мы ее переманили. — И обе снова захихикали.

— Нина. Пошли поговорим. — Я утащил ее в недокухню, где Пепе и Владислав шпаклевали прорехи в кафеле какими-то резиновыми соплями, и принялся шепотом орать про предательство.

— Шшш, — прервала Нина. — Все в порядке. Эркюль не знает. Она ему позвонит и скажет, что ушла.

— А если узнает? Он же обязательно когда-нибудь сюда зайдет. За чеком или еще за чем.

— И что?

— И что? И мы потеряем единственный приличный «захер» в городе, еще даже не открывшись. Ты же знаешь, какой он…

— Ой, не говори! — подхватила Рада, по-хозяйски заруливая к нам. — Он Телец. Типичный Телец. Они все такие. О, здравствуйте, ребята, — пропела она, помахав рабочим.

— Здрасте, — сказал Влад, потянул носом и сплюнул в раковину.

— Дрась, — еще отрывистее поздоровался Пепе. В помещении, в котором еле умещалось два человека, теперь стояло пятеро.

— А сигареты-то, — поделилась Рада с Ниной, судя по всему продолжая список жалоб на Эркюля, начатый еще в такси. — Прикинь, он фильтры отрывает! Ты куришь? А йогой занимаешься? На вид так да. Я еще йогу преподаю.

— Я все больше пилатес, — ответила Нина. — И то нечасто.

— Пилатес — фигня, — авторитетно заявила Рада. — Там все так. — Она развела руки в пародии на ленивые потягушки. Владислав присел. — А в йоге вот так.

Она показала. Я оставил Нину собирать осколки разлетевшегося блюда, Раду перевязывать руку Владу, а Пепе вытирать капли крови с кафеля и пошел смотреть нового Пак Чхан-Ука в кинотеатре «Саншайн».

У Рады были достоинства и кроме ее необъяснимого и мгновенного взаимопонимания с Ниной. Она взбивала прекрасную пену. Она обожала иранское кино, средневековую музыку, черепах, эсперанто, пейотль, Славоя Жижека, Судан, нэцке и Клайва Оуэна. У нее была своеобразная походка, свой способ передвижения в тесных помещениях, этакое перетекание с места на место, временами напоминавшее замедленный танец; на йоге, наверное, научилась. Наконец — и это самое главное — я абсолютно не находил ее привлекательной.

К девятому июня наш интерьер был готов. Орен закончил работу ровно на день раньше срока — это был его фирменный трюк. В полном восторге я пообещал сводить всю бригаду в бар следующим вечером; предложение было воспринято без энтузиазма.

Мы превратили почти весь фасад в раздвижные французские двери. На каждой из четырех панелей было написано «Mittel European Kaffee House» [37] прозрачными буквами — точнее, пробелами в форме букв — на матовом стекле. Этого пятидесятипроцентного раствора немецкого и английского я немного стыдился (если Mittel, то почему не Europ"aisches, если Kaffee, то почему не Haus?). Помимо маскировки факта, что мы так и не придумали себе названия, эта надпись служила еще и реверансом в сторону низшего общего знаменателя, подарком плебсу; от нее несло тем же покровительственным филистерством, с каким дизайнеры переворачивают «R» в «России» или придают английскому слову тевтонский флер, прокомпостировав его где попало умлаутом. Но она делала свое дело. Вечерами мы открывали жалюзи, впускали июньскую жару, и кафе светилось угольком в центре темного квартала. Город проникал в зал, и зал в ответ захватывал кусок улицы; между столиками можно было запарковать мотороллер. По правде говоря, это бы нас только обрадовало.

Грубо сбитые книжные полки вкривь и вкось опоясывали зал в четыре ряда, образуя спираль, доходящую почти до потолка. Мы собирались постепенно завалить их всяким полуантикварным хламом — слепыми оперными биноклями, немыми транзисторными приемниками. Пока они были уставлены вакуумными упаковками «Штатгальтера» и зелеными рядами газировки «Унну». Стадо псевдотонетовских стульев разбрелось по два-три среди пяти мраморных столиков с тяжелыми чугунными подставками. Туго набитый красный кожаный диван, способный усадить четверых, делил зал надвое и придавал ему ощущение обжитой гостиной, усиленное заботливо нагнувшейся над ним лампой в послевоенном стиле. Со своими жирными складками, простроченными рядами латунных кнопок, диван напоминал перезрелый помидор на ножках. Вдоль задней стены зала стоял прилавок из крашеной сосны (дуба не хватило), примостившись впритык к витрине с пирожными. По совету Ави от входа к прилавку вела прямая линия без препятствий. Чтобы содержимое витрины смотрелось еще аппетитнее, я надел на ее флуоресцентный свет розовый фильтр. Он сообщал пирожным почти порнографический лоск.

За прилавком возвышался пьес де резистанс нашего кафе, его резон д'этр и сине ква нон, его алтарь, его реактор: огромная, на три крана, эспрессо-машина «Ранчилио класс 10», моргающая кобальтово-синим, с армией греющихся чашек на крыше. Справа от «Ранчилио», поскромнее габаритами, но не ценой, стояла кофеварка «Кловер»; слева — термос «Фетко Лаксус» и, сосланные в угол в наказание за сравнительно неказистый вид, две кофемолки «Малькёниг» — «Гватемала Ф» для простого кофе и «К60 Твин» для эспрессо. С тыла все эти машины подпирал высокий задник из того же матового стекла, что во французских дверях, обозначающий границу публичного пространства. Далее спрятанный нами за занавесью из золотистых бусин коридорчик вел в туалет и в нелепый закоулок, где пряталась кухнетка.

Кафе не было безупречно чистым, что меня радовало. Мы старались избежать частой ошибки: некоторые новые заведения смотрятся настолько с иголочки, что их не хочется марать своим присутствием. Законченный интерьер смахивал на чуть сдувшееся кафе «Грабал» с кивками в сторону CBGB [38] — по плакату «Токинг хэдс» на каждую репродукцию Игона Шиле. Дабы подчеркнуть отсутствие претензий, мы с Ниной наклеили эти плакаты сами, как можно неряшливей: чем больше морщин, пузырей, темных пятен и оторванных уголков, тем лучше.

Мы стояли без движения за прилавком, локоть к локтю, купаясь в теплой простоте построенного нами мирка. Да, получилось хорошо. Возможно, даже очень хорошо. Мы не могли судить объективно: в конце концов, это был макет нашей двойной фантазии в натуральную величину, содержимое двух голов, вывалившееся в действительность. Наше изначальное видение претерпело несколько изменений — одни из-за бюджета (крашеная сосна), другие из-за особенностей места (мы не могли поднять потолок, не оставив без жилища Хорхе, велокурьера в квартире 2А). Но даже компромиссы и полумеры мне нравились. Они демонстрировали, что мы не слишком зациклены на внешней стороне дела.