— Этот вопрос относится к какой-то конкретной рецензии? — осторожно спросил он наконец.

— А что? Ты знаешь, о какой рецензии мне стоит беспокоиться? О господи — знаешь ведь!

— Марк!

— Как это произошло?

— Я… я мог… Понимаешь, — тихо сказал Алекс, — иногда, если рецензия очень… очень… негативная… то мы советуемся с юристом. На всякий случай. Ты знаешь, как глупо люди реагируют. И я мог… нечаянно… идентифицировать автора. Неаккуратная пересылка мейла. Не помню. Что случилось? У тебя возникли проблемы?

— Что-то в этом роде, — признался я. — С какой юридической фирмой вы работаете?

— Сейчас посмотрю, — он застучал по клавишам. — «Хатоши и Фрадкин».

— Как пишется «Хатоши»?

Алекс объяснил. Я тут же повесил трубку — приятно быть бесцеремонным — и переключился обратно на «Гугл». «Хатоши Фельдшер». Ничего. «Фрадкин Фельдшер». Секундой позже я читал в свадебной рубрике «Нью-Йорк Тайме» восторженное объявление о бракосочетании госпожи Фрадкин и господина Фельдшера. Технология беспощадна.

Была там и фотография; молодая пара мучительно пыталась не позировать. Невеста — пустоглазая красотка в пуловере, пастельный оттенок которого угадывался даже на черно-белом фото. Джереми Фельдшер, человек, готовый уничтожить меня в следующий понедельник, лыбился под свежей стрижкой. Смазливый до вульгарности, он напоминал молодого Джона Стюарта. [81] Они познакомились на его чтениях! Я почувствовал неожиданное сочувствие к этому парню — даже что-то вроде родства. Вот, в конце концов, еще один графоман, собравшийся жениться на дочке юриста. Она думает, что это ей повезло с ним. Он уже знает правду.

«Трехполюсность» ни в коей мере не стала бестселлером. Возможно даже, что именно моя рецензия в «Киркусе», который читают библиотекари и владельцы книжных, создала непреодолимое препятствие на пути к успеху. Дебют неизвестного автора, и первые рецензии пессимистичны — вы бы его закупили? Я знал людей типа Фельдшера: если первый роман проходит незамеченным, на второй их не хватает. Они поступают на солидную работу и теряют моложавую внешность за считанные недели. Этот, наверное, был лысее в последнем кадре пленки, отснятой фотографом «Таймс», чем в первом.

Я вернулся в пустой «Кольшицкий» на шатком автопилоте и минут двадцать исправно бранил Карину за опоздание, выливая на нее ту простую и жестокую риторику, которую никогда не позволял себе с Ниной. Я наслаждался каждым словом. «Извини меня, — повторяла она снова и снова. — Я ужасная».

— И что это за штуки с «Челюстями»? Ты с ними разговаривала? Кто-то нас фотографировал?

— Извини меня. Я ужасная.

— Ничего, — пробормотал наконец я, вдоволь насытившись ее чувством вины и отваливаясь, как клещ. — Как видишь, у меня выдался плохой день. Дай мне этот чертов телефон.

Она протянула мне трубку — наши руки не соприкоснулись, но пересеклись их тепловые поля — и забилась в угол. Две минуты спустя я наконец смог набрать все цифры в номере «Будильника» в правильном порядке. Ответила Норико.

— Привет, — сказал я, — я хотел бы поговорить с Брук.

— По какому вопросу? — будто не звонила мне час назад, вереща, как шалая канарейка.

— По вопросу отказа от ваших услуг.

— Одну минутку, я вас соединю, — минутка оказалась долгой, так как Брук, несомненно, информировали о происходящем. Когда она ответила, в ее голосе уже позванивала сталь.

— Марк! Мне рассказывают страшные вещи. Это правда?

— Да, извините. Мы просто не можем… — я бросил стыдливый взгляд на свою работницу, прикрыл трубку рукой а-ля Нина, и прошептал: — Мы больше не можем позволить себе такие расходы.

— Мне очень жаль это слышать.

— Не сомневаюсь. Когда я смогу… когда бы я мог зайти забрать наш аванс?

— О, господин Шарф, — Брук тоже перешла на сиплый шепот. — Аванс, я боюсь, нам придется оставить за собой. У нас же с вами шестимесячный контракт, помните?

— Нет… То есть да. Я помню. Но… Нет. Пожалуйста.

— Крайне, крайне сожалею, — вздохнула Брук, сокрушаясь. — Сейчас, наверное, не самое подходящее время напоминать вам, что плату за ноябрь нужно внести до понедельника. Вы нас не предупредили до двадцатого числа, так что вы у нас уже в смете на ноябрь… Хотя знаете что? — продолжила она материнским тоном. — Я посмотрю, можно ли ее наполовину уменьшить. Это будет справедливо. Норико позаботится о деталях.

— Непременно, — вставила Норико, которая, должно быть, все это время беззвучно висела на проводе.