Шрифт:
Затем это существо заговорило. Хотя, по правде сказать, трудно было назвать членораздельной речью производимые им звуки. Они скорей напоминали те, которые издают дикие звери. Были похожи на злобное хрипенье кого-то из них, попавшегося в капкан. Но я снова и снова вслушивалась в слова, которые с каким-то сумасшедшим упорством произносил сиплым шепотом упрямый голос, пока наконец не разобрала их. О мой цветок, прекраснейший из прекрасных. Должно быть, существо догадалось, что я поняла его, ибо перестало говорить. Но все равно я ощущала его присутствие, могла почти видеть его стоящим во тьме. Как долго уже взирало из мрака это порождение теней на меня и отца Луи, сколько времени разглядывало нас, пока мы лежали на дубовом столе?
Но тут отец Луи что-то сделал со мною прикосновением среднего пальца правой руки, и я совсем позабыла о тенях. Пока… Не знаю, действительно ли я колебалась узнать то, чему он собирался меня научить, и желала ли я действительно раскрыть тайну теней, а не собственные свои тайны.
Мы знаем, кто ты. Мы поможем тебе понять, кто ты есть.
Пожалуй, слова его показались бы мне угрозой, не видь я его лица… Оно было так прекрасно… О, сколь красивым показался мне кюре! Ах, в нем было все: сила и мощь, страстность и грусть… Кажется, я улыбнулась ему в ответ.
— Остановитесь . — Это из темноты донесся еще один предсмертный хрип. Все тот же голос. — Прекратите ваши игры!
— Успокойся, та mariee [33] , — отозвался священник. — Эта девица живая, и ей нравятся мои игры.
— Скорее, Луи! Те, другие …
— D'accord, tais-toi! [34]
— Но пока ты будешь играть в свои… в свои игры, они придут сюда и …
33
Моя женушка (фр. ).
34
Примирись и умолкни! (фр. )
— Ну и хорошо, будь ты проклята!
— С этим ты опоздал, топ pretre. [35]
— Тогда пусть будут прокляты они!
— Oui. Tous et tout [36] , — донесся ответ.
Отец Луи вынул свечу из подсвечника. У него в руке она показалась мне очень толстой. Наверное, толщиной с его запястье. Круг света от нее сразу расширился, и я увидела те части комнаты, которые прежде оставались в тени. Непонятное существо по-прежнему находилось в библиотеке, и оно вновь заговорило:
35
Отец мой (фр. ).
36
Да. Все и вся (фр. ).
— Vite, Louis! [37] Скорее показывай ей все, что тебе надо!
Отец Луи опустил свечу и поднес так близко к моему лицу, что я почувствовала жар ее ровного пламени, почувствовала, как оно жжет и слепит глаза. О, не надо, пожалуйста…
— Я не сделаю тебе ничего плохого, — едва слышно шепнул он и, широко улыбнувшись, добавил: — Во всяком случае, не опалю.
Он снова оказался надо мной. Вес его тела, такого холодного… Оно было осязаемо, но казалось таким бесплотным, таким… бестелесным. Скорее он походил на куклу в человеческий рост, сделанную из папье-маше, только мягкую и гибкую. Что-то притягивало меня к нему. Я не смогла бы пошевельнуться, даже если бы захотела. Он будто сковал меня — своей волей, какою-то странной, колдовской силой, связавшей нас; сковал, словно моими давешними кандалами.
37
Живей, Луи! (фр. )
Отец Луи поцеловал меня. Лизнул в губы; я почувствовала, как он их разжимает, просовывая ко мне в рот свой язык. И я вновь чувствовала при этом леденящий холод вперемежку с огнем. Он заполнял меня всю. Рот мой растянулся, чтобы вместить его. Глаза мои были крепко зажмурены — сперва от страха, а вскоре от изумления и восторга… Руками, не менее холодными, чем язык, он ухватил меня за шею и держал, словно хотел меня задушить; он притягивал меня к себе, будто желал втянуть в себя. Язык его проник глубоко в горло. Немыслимо глубоко. Уж не вырастал ли он? Мне представлялось, что его язык увеличивается внутри меня. Рот мой и глотка оказались заполнены им полностью, и, когда я начала задыхаться, кюре…
Кюре втянул его обратно, и…
Я увидела его смеющиеся ясные глаза, совсем рядом с моими.
Душа моя содрогнулась, а глаза начали раскрываться все шире и шире.
И вновь прозвучал голос из темноты:
— Не так быстро, Луи. Не прошедшая посвящения…
Тогда, ослабив мышцы моего замороженного горла, я приподнялась и, словно кобра, сделав молниеносный бросок, глубоко заглотила язык священника.
Он попытался было вытащить диковинный язык из моего рта (страстность моя удивила и меня, и его), но я изо всех сил старалась принять в себя его весь, без остатка. Холод его уже не препятствовал мне. Но тут я почувствовала, что его толщина убывает, словно рассасывается, и он приобретает обычные, человеческие размеры; и я принялась яростно ласкать этот «похудевший» язык своим. Когда наконец отцу Луи удалось высвободить его из моих уст, он произнес:
— Хочешь ты или нет, но я вижу, что именно такие забавы тебе по душе.
Возможно ли? Неужто у меня оставалось довольно собственной воли , чтобы хотеть чего-то самой, и присутствия духа, чтобы?.. Нет, я делала все совершенно бездумно , хотя чувства мои теперь обострились до такой крайней степени, что все должно было причинять боль… да, боль, но и наслаждение тоже… Сопротивление мое все более ослабевало, и я не в силах была противиться тому, что последовало, — теперь уж до самого конца. Священник мог делать все, что угодно.