Но «синклиту» было хорошо известно его неуемное тщеславие. Друзья принялись расхваливать святого отца за отлично выполненную работу; это подействовало: он в тот же день вновь посетил дом Капо. «Единственное, чего я боюсь, — ворчал он, — это что все лавры достанутся этой негоднице. Та все принимает за чистую монету. — И добавлял шепотом: — Теперь она сама во все верит!»

Месье Адам прописал Сабине еще большую дозу снотворного. Каких только сочетаний наркотических средств он не перепробовал — их сменилось так много, что теперь он и сам не помнил, что ей давал и каким был первоначальный рецепт. Но Сабине все равно не спалось. Тогда аптекарь добавлял в микстуру еще чего-нибудь. Когда в результате это приводило к запору, в дело шло что-то другое. Тогда несчастная начинала бредить. Маннури делал ей кровопускания, но те не помогали. У каноника хранился небольшой запас засохшей крови, собранной некогда на могиле святого Франциска Сальского. Он дал девушке съесть драгоценную корочку — бесполезно. Никакого улучшения. Каноник не знал, что делать. Месье Адам достиг предела своего искусства. Маннури заявлял , что ему не удалось обнаружить ничего, что помогло бы объяснить поведение Сабины, — ни у Аристотеля с Августином, ни у Галена или кого-нибудь из арабов. Они оказались в тупике.

Суд над кюре церкви Сен-Пьер, что в К***, начался второго сентября 16** года.

Увещевательное письмо епископа обеспечило невиданный наплыв желающих дать показания. Жители К*** буквально состязались за право свидетельствовать против кюре; для них процесс был своего рода развлечением, чем-то вроде тех игр, в которые они летом привыкли играть в кабаках, просиживая за игрою иной раз целые дни напролет, потягивая из кружки пиво. Их показания — сплошные домыслы и выдумки — сообщались тысячам людей, пришедших на площадь, у которых не было денег, чтобы заплатить за место в зале.

Правда, некоторые говорили правду. Они сообщали о вещах не слишком предосудительных, в которые поверить было совсем не трудно. В число этих людей входили раскаявшиеся любовницы и любовники господина кюре и супруги оных.

Особо старался викарный священник церкви Сен-Пьер. Он сидел в первом ряду, прямо перед заседателями, и не сводил глаз с каноника Миньона. Когда тот теребил наперсный крест левой рукой (знак одобрения), сей претендент на место настоятеля вскакивал и горячо поддерживал говорившего. А почему бы и нет? Ведь он второй человек в приходе, и кто, как не он, лучше всех знает, какие злодеяния совершил отец Луи? А между тем под кроватью викария стояла запертая шкатулка, и в ней лежало письмо, датированное концом сентября, которое назначало его на место настоятеля церкви Сен-Пьер в связи с появлением в К*** вакансии.

Обвинения следовали одно за другим. Престарелая мадам Эпозе, вдова бондаря, возложила вину за то, что на ней появились вши «величиною с кулак», на отца Луи, которого прежде никогда не видела. Молодая жена привела в суд находившегося в сумеречном состоянии души мужа и принялась жаловаться, что тот «негоден к супружеству» с самой их брачной ночи. В связи с этим отец Луи был обвинен в особом виде колдовства, состоявшем в завязывании узелков, способных на расстоянии воздействовать на некоторые способности людей; суд потребовал, чтобы он указал, где спрятан тот шнурок, узелки на котором лишили почтенную даму радостей супружества и прекратили мужа ее в дурачка. Отец Луи был настолько ошеломлен, что не мог говорить. А потому викарий ответил вместо него, сказав, что видел веревочку с узелками в ризнице. (На следующий день та была представлена суду, сочтена уликою и приобщена к делу, а уже к концу дня узелки были развязаны, и шнурок вновь занял свое законное место на башмаке младшего брата викария.) Жена, чьи помыслы теперь были устремлены лишь к тому, чтобы наверстать упущенное, вывела мужа из суда за ухо, к вящему веселью собравшихся…

— Лучше бы он придумал какое-нибудь другое оправдание!

— Лучше бы он придумал, как доставить жене удовольствие!

— И притом поскорее, а то эта ведьма, похоже, сегодня заездит его до смерти!

И это еще самое безобидное, что можно было услышать.

Такое повторялось изо дня в день — до тех пор, пока, наверное, в К*** не осталось ни одной обиды и ни одной жалобы, которые бы не были заслушаны высоким судом.

Прокурор по «возвращении» его дочери в К*** стал уделять процессу еще больше внимания. Он словно не замечал Мадлен и никогда не упоминал о ней в разговоре, предоставив ее попечению каноника, аптекаря и хирурга. Но именно он определял направление действий «синклита»; ему принадлежало последнее слово. И он его произнес: обеих девиц следовало немедля предъявить суду.

— Кто сделал это с тобой?

Сабина и Мадлен сидели рядом на скамье для свидетелей. Вопрос был задан отцом Транквиллом, престарелым экзорцистом, посланником епископа, и девушки ответили одна за другой на латыни, как этого требовал обычай, указав на обвиняемого.

— Dic qualitatem , — приказал экзорцист, изгоняющий дьявола. — Назовите его должность .

— Sacerdos. Священник.

— Cujus ecclesiae? Какой церкви?

—  Церкви Сен-Пьер.

Это были первые вопросы, заданные Сабине и Мадлен на суде над отцом Луи. Сабина отвечала хорошо, «синклит» был удовлетворен. Что касается Мадлен, когда она впервые была введена в зал суда и увидела своего возлюбленного… Mon Dieu [42] , что они сделали с ее любимым Луи!

В соответствии с законом отца Луи подвергли испытанию, чтобы выяснить, не общался ли он с дьявольскими силами: ведь недаром говорят, что все злодеи отмечены прикосновением Князя Тьмы, которое оставляет на теле явный знак или невидимые пятна, невосприимчивые к боли.

Однажды с самого утра, еще до начала судебного заседания, на чердак, где содержался арестованный, пришли обвинитель и Маннури, хирург. Кюре был раздет, его держали трое арестантов, освобожденных обвинителем специально для этой цели. Густые черные кудри священника были пострижены, курчавые волосы в паху и на мошонке неаккуратно срезаны ножницами. Хирург, не слишком заботясь об осторожности, прошелся бритвой по намыленной коже, и вскоре священник был лишен волос и измазан кровью.

— И брови тоже, — распорядился прокурор. Хирург подчинился. Оба стояли в одних рубашках перед обвиняемым, а он, обнаженный, тщетно пытался вырваться из рук трех схвативших его мужчин — убийцы и двух угонщиков скота.