Вождь хайритов хлопнул себя по колену.

– Далеко они забрались в наши земли! В засаде сидели, а как увидели, что двое тащатся позади отряда, решились атаковать. Срубить пару голов по-быстрому… А вот не вышло! Не вышло! И теперь они копыта дохлого тарха не стоят!

– Саранчи, – произнес воин постарше, разглядывая узоры на упряжи и доспехах. – Их клан кочует в низовьях Извилистой реки. Давние недруги! – Он бросил взгляд на Ильтара, и тот, насупившись, пояснил Одинцову:

– Те, что братьев моих убили. И у тебя к ним счет, Эльс: твою родительницу они украли и продали в Ксаме, на рынке Катампы. Вовремя твой отец там очутился! А какими судьбами, в толк не возьму – ваши айденские нобили в Катампу не ездят. Вражда у вас с Ксамом, смертельная вражда! В точности как у нас с длинноусыми!

– Что возьмем с их тел? – спросил один из молодых воинов.

– По обычаю, Хильд, по обычаю, как заповедал Грим. То, в чем есть железо, – стрелы, чели, ножи… Одежду и котомки их не трогать, пусть гниют вместе с трупами. – Вождь махнул своим людям, приказал:

– Тархов тоже берите. И в путь! К вратам!

Теперь они ехали быстрее. Шаг тархов постепенно сделался шире, ровная иноходь перешла в галоп, удивлявший Одинцова своей стремительностью. Чтобы отвлечься от напряжения недавней схватки, он принялся размышлять об этих удивительных скакунах, казавшихся пришельцами с другой планеты. Паха, животные, похожие на крупных овец, которых везли на плоту для прокорма, были четвероногими, как и мелкие грызуны, встречавшиеся в степи; у птиц тоже были четыре конечности, две ноги и два крыла, а о людях уж и говорить не приходилось. Все как на Земле, за исключением шестиногов… Если не считать фатра, странного приборчика, тархи, пожалуй, были самым удивительным, что попалось Одинцову на глаза. Они совсем не вписывались в местную экологию и в своем роде были такими же загадочными существами, как Древние, о которых рассказал Ильтар. Древние, летавшие по небу…

Пейзаж вокруг постепенно стал другим. На равнине, по которой мчался отряд, рощи уступили место длинным густым полосам леса, кое-где из земли торчали крупные валуны, след прокатившегося в незапамятную эпоху ледника. Тархи, не замедляя бега, огибали их, радостно пофыркивая – должно быть, чуяли, что дом близко. Опустив поводья и ссутулив плечи, Одинцов задремал, убаюканный мерной иноходью Баргузина. Привиделся ему стартовый зал, раструб нависшего над саркофагом колпака и хмурая морщинистая физиономия Виролайнена. Лицо его странным образом менялось, гримасничало, черты текли, словно чьи-то невидимые пальцы лепили маски из пластилина – одну, другую, третью… Виролайнен превратился в Шахова, потом – в Костю Ртищева, в Манжулу, и каждый из них в этом непрерывном потоке трансформаций делал один и тот же жест – грозил пальцем ему, Георгию Одинцову, и повторял одну и ту же фразу: «Ты должен вернуться!»

Но он не собирался возвращаться, во всяком случае, пока. Способ, которым это предстояло сделать, был надежно запечатан в памяти Одинцова; еще не скоро он приоткроет щелку между мирами, сквозь которую его разум скользнет обратно, на Землю, к телу, стынувшему в холоде саркофага.

– Рахи! Эй, хозяин, проснись! – Чос деликатно похлопал его по плечу. – Ты только посмотри! Ну и чудеса, клянусь благоволением Айдена!

Одинцов придержал скакуна, поднял голову и огляделся. Перед ним стеной высились горы. Они не походили на хребты и плоскогорья Земли, затерянной где-то во времени и пространстве; там, насколько он мог вспомнить, даже юные и самые крутые цепи, подобные Андам и Гималаям, начинались с предгорий. Там человек не сразу попадал в объятия каменных исполинов; сначала требовалось пересечь некую размытую границу, некую полосу постепенно меняющегося рельефа – увалы, холмики, холмы, горки предшествовали сиятельному и великолепному царству Гор.

Так было на Земле. Здесь же бурые и серые отвесные стены вставали прямо из мягкой плодородной почвы равнины. Казалось, какой-то геологический катаклизм выдавил остроконечные скалистые зубья из недр планеты, и они, мгновенно пронизав глину, песок и слой гумуса, вознеслись к небесам. Степь яркими зелеными языками лизала их подножья, то накатываясь на скалы колеблемой ветром травянистой волной, то покорно замирая в неподвижном и знойном послеполуденном воздухе. Утесы, испещренные вертикальными полосами промоин, тянулись вверх – молчаливые, безразличные, неприступные; ни деревце, ни куст, ни пучок травы не скрашивали их первобытной наготы. За первой шеренгой остроконечных пиков виднелась другая, за ней – третья; ряд за рядом воинство каменных исполинов шло в атаку на степь. Одинцов, потрясенный этим зрелищем, не сразу сообразил, что горы сравнительно невысоки – тысяча-полторы метров, не более.

Чос за его спиной шумно вздохнул.

– Чудеса! – Он завозился в седле, подтягивая висевшие по бокам мешки. – Крепость! Разбойникам, которых вы давеча прибили, в жизнь сюда не забраться! Ну, а мы? Мы-то как перелезем через эту стену, мой господин?

– Не перелезем, а проедем под ней.

– Так где же ворота? Где почетный караул? Где…

– Будут тебе и ворота, и караул, парень, – подъехавший к ним Ильтар вытянул руку в сторону буро-серой гряды утесов. – Вон, видишь темную полоску? Там тоннель. Едем! – Вождь повернулся к Одинцову: – Держись прямо за мной, брат.

Его пегий скакун потрусил вперед. Одинцов тронулся следом; за ним, вытягиваясь цепочкой, ехали остальные всадники. До входа в тоннель было меньше половины километра, и неспешной рысью они преодолели это расстояние за две минуты. Зев подземного хода наплывал, приближался; теперь он ясно различимым контуром выделялся на буром фоне утеса. Он не был ни округлым, ни квадратным, как ожидал Одинцов, помня о таких же земных сооружениях. Здесь гладкую поверхность скалы рассекала щель – узкая, с ровными краями. Копыта тарха звонко зацокали по камню, и оба его всадника подняли глаза вверх, к плоскому своду, нависавшему над ними метрах в десяти. Ширина прохода была невелика – раскинув руки, Одинцов чуть-чуть не достал до стен.

Солнечный свет начал меркнуть. Позади грохотали копыта, гулкое эхо катилось по проходу, словно подталкивая огромных шестиногих скакунов к неведомой пропасти, мрачной преисподней, готовой поглотить весь их отряд. Однако ход закончился не провалом, не обрывом, а тупиком. Приподнявшись в стременах, Одинцов хотел разглядеть преграду, почти не видную из-за спин Ильтара и его напарника. Но вдруг торцевая стена, отливавшая в полутьме чуть заметным металлическим блеском, пошла вверх, а из открывшегося за ней пространства хлынули потоки света.