«Надо было пойти у нее на поводу? Записаться в контрразведку или куда она хотела? Извини, дорогая, но есть вещи, которые не тебе решать, – и это не умаляет моей любви. Не пытайся оседлать меня».

У Нины порвались сапожки – Клим последний доллар поменял на балетные пуанты: другой обуви нельзя было достать. Нина приняла их, сказала спасибо. Он помог ей завязать ленты вокруг тонких щиколоток.

Она проходила в этих пуантах целый месяц. В них же поднялась на борт корабля. Плавание по Японскому морю, дикий шторм – переборки дрожали, все залило, вещи и люди валились друг на друга. Клим побежал к капитану докладывать, что спасательную шлюпку смыло. И тут увидел Нину: она стояла у иллюминатора, вцепившись в поручень. Жалкая была, как брошенный ребенок.

– Родная, ты как?

Попытался ее обнять, но она не далась. И посмотрела как на врага.

За что возненавидела? За то, что Клим ничего не планировал. За то, что надеялся на авось: «Подумаешь, эмиграция! Был я за границей – ничего страшного!» А ей казалось, что он переваливает всю ответственность на нее: думай сама, как заработать и как жить дальше.

Клим лежал на знаменах – поверженный король. Ему тридцать три. Надо еще прожить лет сорок: думать, радоваться, надеяться. И все без Нины.

Что ж, пусть остается в Шанхае, а Клим поедет на Филиппинские острова, в Аргентину или еще куда-нибудь. Ничего. Выживет.

Облезлый сампан покачивался на волнах. Клим перегнулся через борт, показал старику-лодочнику медный самовар – наследство умершего купца.

– Меняемся? Мне надо в город! – крикнул он, старательно подбирая китайские слова. Шанхайский диалект уже подзабылся.

– Что?

– Мне надо в Шанхай! А это самовар – чай делать!

– А?

– Балда! Лови конец!

Старик приплыл к эскадре на рассвете: пытался сбыть вяленую рыбу. Правительство и русские наконец договорились: беженцы сошли на берег, а корабли должны были покинуть территориальные воды Китая.

Клим издали приметил старика и долго махал ему, прежде чем тот понял, что от него хотят.

Черт с ними, с Филиппинами. Клим оправдывался перед собой: «Мне здесь будет лучше, может, найду кого-нибудь из знакомых…» Он привязал самовар к вещмешку и принялся спускаться по веревочной лестнице.

– Подождите! – Над бортом показалось лицо девушки-подростка – темные волосы, заплаканные глаза. – Возьмите меня с собой!

Клим спрыгнул в лодку.

– Берем? – спросил старика.

– У нее тоже есть самовар?

Клим посмотрел вверх:

– Чем расплачиваться будешь?

– У меня есть американские деньги.

– Сколько?

– Двадцать долларов.

– Самовар я оставлю себе, – сказал Клим торговцу. – Мы с тобой деньгами рассчитаемся.

На девушке было короткое, не по росту, пальто. Через плечо – свернутое красное одеяло, в одной руке дамский саквояж, в другой – связка с книгами.

– Тебя как зовут? – спросил Клим.

– Ада.

– А книжки про что?

Девушка отвела глаза:

– Про пиратов.

Старик показал им место под тростниковым навесом. Ада покосилась на грязную циновку на дне лодки. Достала из саквояжа большой носовой платок, расстелила и села.

Клим вспомнил эту девушку. Ее мать недавно умерла от пневмонии.

– У тебя остались родственники?

– Нет. То есть да… У меня есть тетя в Америке. Мама сказала, что мне надо ее найти.

Еще одна потерянная душа.

Раньше у Ады было множество имен. В особые минуты мама называла ее Аделаида Раиса Маршалл. А так, дома, – «Рая, девочка из рая». Папа смешно называл «Тыковка» – Pumpkin, его самого так звали в детстве – на ранчо под Хьюстоном. Бабушка говорила «Зайчик», гувернантка – «My dear», [3] кухарка и дворник – «барышня».

За пять лет войны Ада растеряла все имена и всех близких. В 1917 году погиб отец. Он прибыл на Ижевский завод из Америки – работать по контракту, женился, выучил русский. Его убили 9 ноября, когда власть перешла к Советам. Маме сказали: за то, что буржуй. Гувернантка испугалась революции и уехала домой в Англию. Потом исчезли кухарка и дворник.

Поезд на Восток – голодно, страшно. Ада с бабушкой жались друг к другу, а мама ничего не боялась:

– Не трусить – кому говорю! Выберемся!