— Ничего подобного. Зачем? Наше с вами отечество, — трепал Балабос репортера по щеке своей рукой в перстнях, — теперь нисколько не уступает просвещенной Европе. Обувь я тоже покупаю в Москве, в мультибрендовом магазине на Петровке. Там хороший выбор моих любимых марок Rosso Р., Baldinini, Alberto Guardiani, Cesare Расotti. Английская обувь, которую многие хвалят, мне кажется жестковатой, я предпочитаю итальянскую, на шнурках.

— Что движет вами, когда вы отдаете предпочтение тому или иному стилю? — строчил без устали корреспондент в своем блокноте, понимал значимость материала: расхватают завтра выпуск, как есть раскупят без остатка.

— Пополнить гардероб новым костюмом может сподвигнуть просто смена погоды. В целом получается пять-шесть костюмов в сезон стоимостью от $3000 до $7000 в зависимости от кроя, ткани и модели. Такая скорость кажется мне нормальной — костюмы у меня просто летят.

И репортер кивал головой, понимал. Конечно, как костюмам не летать? Вещи снашиваются от такой стремительной жизни, как ваша. Дела-то ваши, г-н Балабос, они ведь еще быстрее костюмов летят — рассекают, можно сказать, пространство ваши судьбоносные свершения. Сколько костюмов, говорите? Пять костюмов в сезон? То есть примерно двадцать за год? Ну, разве это цифра! Вы, да с вашим темпераментом, — и сто могли бы в год сносить. Человек, насадивший в Северной столице персиковый лес, полное право имеет.

Именно это интервью и зачитал Рихтеру Татарников, и старик отреагировал бурно: стукнул палкой об пол, едва не расплескал свой чай и всей мимикой выказал недовольство.

— Позор, — сказал Соломон Моисеевич Рихтер, — мне стыдно за интеллигенцию.

— Ну что вы, зачем стыдиться.

— Я пишу книгу, — Соломон Моисеевич выдержал значительную паузу, оглядел комнату, протянул руку за конфетой, и конфета мгновенно образовалась в его руке: Лиза немедленно вложила конфету ему в ладонь, — да, пишу книгу, — Соломон Моисеевич зашуршал бумажкой, разворачивая конфету. Развернул, а бумажке позволил упасть на пол. — Эта книга положит конец бесправию.

— Неужели, Соломон? — поинтересовался Татарников. — И давно вы пишете?

— Всю жизнь. Кхе-кхм. Я пишу эту книгу всю жизнь. Посвящу ее тем, кто в нужде. — Соломон Моисеевич значительно почмокал конфетой. — Сформулирую посвящение следующим образом: всем труждающимся и обремененным.

— Кому? — Татарников чуть водкой не поперхнулся.

— Труждающимся и обремененным посвящаю, — торжественно произнес Рихтер.

— Кого же в виду вы имеете, Соломон?

— Жертв эксплуатации.

— И как же будет называться сей труд?

— «Его величество Рабочий Класс».

— Как? — еще более изумился Татарников, даже стакан свой отставил.

— «Его величество Рабочий Класс», — повторил Соломон Моисеевич.

— Послушайте, Соломон, вы хоть одного рабочего в жизни видели?

— Да, видел, — с достоинством сказал Соломон, — и не раз. Если хотите знать, я ездил с группой искусствоведов на стекольный завод «Гусь-Хрустальный». Мы знакомились с производством.

— Но достаточно ли вам этого опыта, Соломон?

— Помимо изучения завода, я также беседовал с рабочими разных профессий.

— Что вы говорите. Когда же это?

— Когда они заходили в нашу квартиру.

— Неужели к вам в квартиру приходят рабочие, Соломон? Вы что же, тайные сходки пролетариев устраиваете? И каких же специальностей рабочие к вам заглядывают? И зачем?

— Разных специальностей. Затрудняюсь назвать эти специальности, я не знаток. Что-то связанное с водоснабжением, полагаю. Приходят они к Татьяне Ивановне. Я с этими людьми лично беседовал. Да, содержательно беседовал.

— Беседовал он, — сказала из кухни Татьяна Ивановна, — как же! Как сантехник приходит, Соломон запирается в спальне; чуть слесарь на порог — Соломон прячется по углам, не может он видеть простых людей.

— Я не могу видеть простых людей? — изумился Соломон Моисеевич. — Какое нелепое предположение, хм, я всегда был на стороне именно простого человека. И моя книга, — добавил Соломон Моисеевич, — обращена именно к нему.

— О чем же ваша книга повествует, Соломон? — полюбопытствовал Сергей Ильич.

— О четвертом парадигмальном проекте истории, — торжественно сказал Рихтер, и Татарникова Сергея Ильича аж перекосило: не выносил историк прожектерства.

— Может быть не надо этого простому человеку? — только и проронил Татарников. — Глядишь, и обойдемся мы как-нибудь без глобальных парадигмальных проектов. Что уж нас, сирых, тревожить?

Потрясения Сергея Ильича, однако, на этом не кончились. В тот же день встретился он с отцом Николаем Павлиновым, и тот поведал ему, что намерен сесть за объемный труд, подводящий итоги и расставляющий акценты, и прочее, и прочее. Есть такой план, Сереженька, сказал протоиерей, надо, надо подвести итоги. В осуществимость такого проекта Татарников не поверил, памятуя о занятости отца Николая и о непростом его графике, однако поинтересовался, как же будет именоваться задуманный труд. Отец Николай охотно ответил: