— Ответственно говорит, — поддержал спикер Думы, — думает о будущем, не то что эгоист Тушинский. Вот кого бы я порядочным не назвал. Ведь что устроил, шельмец? Расколол демократическое движение, каков мерзавец, а? Все себе, только себе — а о стране кто думать будет? О детях наших? Спасибо, Димочка у нас есть.

Басманов, видела Соня, гордится своим учеником. Герман Федорович одобрительно покачивал головой, поглаживал Кротова по колену. Лицо спикера Думы, лицо сурового бойца, с глубокими морщинами и складками свалявшейся кожи, как у старого варана, расцветало, когда Басманов глядел на Кротова. — и Соня гордилась этим признанием.

— Объединимся, — говорил Басманов, — и сильнее станем, и богаче. Здесь каждому есть что в общую копилку положить. Про Тофика Мухаммедовича я и говорить не стану, но даже и раб Божий, — сказал Басманов о себе, — тоже кое-что припас. Не для себя припас, для общего дела.

— Объединение людей я представляю так, — сказал Соне другой мальчик, — люди встречаются и говорят друг другу: у меня есть это, а у меня — это, но союз нам дороже собственности. Все, что было накоплено до сегодняшнего дня, — не нужно, можно честно объединиться, только отказавшись от былых приобретений. Например, мы стали бы жить вместе, как бы мы договорились? Я бедный, а у тебя вон всего сколько. Ты скажешь, для чего мне объединять свой быт с твоим бытом, если у меня много всего, а у тебя ничего нет — и ты будешь права: так объединиться не получится. Надо тебе сначала от всего отказаться. Но ты скажешь, тебе отказываться легко, а мне — каково? А я бы тебе ответил: давай попробуем, Соня, — у нас получится! Зачем нам богатство — у нас иное будет богатство, лучше, чище. Поэтому я считаю, что Россия была не совсем такой империей, как другие, она всех объединяла бедностью, а не богатством. Это теперь Москва стала, как Вавилон, как Древний Рим, все деньгами меряют.

— Давай представим, что мы заключили союз, — сказала Соня весело, — и от богатств отказались. А где мы жить будем?

— Придумаем что-нибудь, — сказал другой мальчик. — Ты в Сорбонне учишься, сюда только на каникулы прилетаешь, наверное, уже думаешь, здесь и жить нельзя. А здесь не хуже, чем в Париже.

— В деревню уедем? Станем ходить в церковь и растить свеклу?

— Можно и в церковь ходить, — сказал другой мальчик с отчаянием. — Христианство, между прочим, тоже объединяет людей бедностью, а не богатством.

— Ты уверен, что предложение заманчиво? Свеклу растить я не собираюсь.

Из гостей, собравшихся на Малой Бронной, сельским хозяйством не собирался заниматься никто — не оправдало себя в России сельское хозяйство. Ни депутат Середавкин, что по должности иногда выезжал в нечерноземные районы отечества, ни Герман Басманов, который был слишком хорошо информирован о положении дел, чтобы испытывать энтузиазм. Также и министр культуры Аркадий Ситный, отбывший рано по государственным надобностям, но не забывший подойти к Соне и приложиться к руке полными губами, и заместитель его Леонид Голенищев, пригласивший Соню на вернисаж, и зарубежные бизнесмены, вручившие ей визитные карточки, — все эти люди не связывали свое будущее с утопиями природно-растительного характера. Было очевидно, что не сельским хозяйством увлечены эти люди, Руссо и Торо не владели их умами. Городская культура, прогресс — очевидно, будущее человечества находилось именно там. Соня чувствовала себя с просвещенными людьми легко: могла поддержать разговор о Париже, мило улыбаясь, рассказывала про Сорбонну и слышала, как в глубине комнаты кто-то сказал: дочь Левкоева. Ах, Левкоева. Вот оно что. Ага.

— Так вы у нас парижанка? Надо бы у Димы навести парижский лоск, — сказал Басманов, — не хватает нам, русским, вкуса. Мебель по углам наставим, а вот очарования, очарования в обстановке нет. Парижским взглядом посмотрите, да и скажите: зачем здесь диван? Привез из магазина — и поставил. Разве так делают? Интерьер — это философия жизни, а мы думаем: чепуха — наплюхаю как попало! Ну, не умеем! Французы — молодцы: раковинку положат на столик, вазочку поставят на буфет — пустяк, а глазу приятно. Я, когда в командировке, специально хожу, присматриваюсь. Туда пучок сухой травки повесят, сюда коврик — и все словно невзначай, что значит искусство. Нет, не все так просто! Вы интерьером не думаете заняться?

Соня подтвердила предположение Германа Федоровича; именно курсы интерьера и собиралась она посещать в следующем семестре в Сорбонне.

— Очень мудро. Интерьера-то нам и не хватает, Сонечка. Вы сперва у Димочки порядок наведите, а потом я вас к себе, в холостяцкую берлогу, зазову — на помощь. Вкус, вкус нам требуется! Вот, допустим, на ту стенку что порекомендуете? — И Басманов принял Соню под локоть, провел по комнате, — ваше, парижское, мнение? Коврик бамбуковый? Что-нибудь беспредметное, да?

— В белых тонах, — сказала Соня, польщенная вниманием пожилого спикера, — небольшую вещь, и желательно в белых тонах.

— В точку! — серьезно сказал Басманов. — Сюда хочется чего-то беленького, неброского. Вот искусство интерьера! — воскликнул спикер. — До каких тонкостей доходит! И хочется предмет поместить, а вместе с тем надо, чтобы он был незаметный. Я весь вечер на эту стену гляжу и думаю, но решил еще и с парижанкой посоветоваться.

— И желательно, — прищурилась Соня и на шаг отступила, оглядывая гостиную, — шторы сменить.

— Вот он, Париж! — восхитился спикер. — Пришла — и все увидела!

Соня поискала глазами Кротова, пусть Дима будет свидетелем ее триумфа, но встретила совсем иной взгляд — насмешливый взгляд стриженой красавицы, стоявшей за спиной Сони. Одета красавица была безукоризненно, пахло от нее исключительно, а Сонины реплики о шторах и ковриках слушала она, склонив голову набок, снисходительно и насмешливо.

— Какие шторы предложите? — спросила красавица. И голос у нее был особенный, значительный голос. — Вы еще в прихожую загляните, там, кажется, обои надо сменить.