Старуха Герилья, не мигая, глядела на Лугового, ее змеиные глаза были неподвижны, точно она старалась загипнотизировать Ивана Михайловича. Впрочем, загипнотизировать историю вряд ли возможно.

— Если говорить о буквально продуманном, — с удовольствием рассказывал Луговой, — то у меня были две отправные точки для комбинации. Амбиции авангарда, та идеология, которую он представляет, — вот первая. Я видел, как рекрутируется новая власть. Я видел гибель Европы, видел становление новой силы. Я видел, что они уже много лет выстраивают эту партию. И дурак был бы тот, кто не учел бы возможностей. Но — нужен и конкретный материал.

Личные страсти — вот моя вторая отправная точка. Я знал, что единственная доступная пониманию Баринова цель — переиграть тщеславного комбинатора Дупеля. Большего счастья для сынка аппаратчика не будет, как однажды прижать нувориша к стенке и забрать у него акции и заводы с пароходами. Однажды Баринов прибежал ко мне, и я его выслушал. И отложил эту комбинацию на время, но держал ее в памяти. И я видел его любовницу — страстную бессовестную натуру, — которая одна играет против всех любовников, за себя, за свою самодостаточную страсть. Я видел, что она не служит никому — а это благодатный материал для работы: значит, она будет служить силе вещей. И это я тоже держал под контролем. Я видел новых богачей — хитрых, но глупых. И я знал, кого с кем стравить. Я видел Голенищева — и его руками рушил то, что мне могло мешать. Что же мне могло помешать, спросите вы? Чепуха, так называемые моральные ценности. Нельзя было допустить, чтобы в обществе заговорили о морали — это внесло бы ужасную путаницу в новое строительство — и, слава богу, никто не пытался об этом говорить. Остатки искусства — за них можно было зацепиться ногой — значит, надо было их ликвидировать. Надо было, чтобы страну хорошенько подмели, вычистили стройплощадку от так называемого гуманизма. И я прикормил дворников, нанял уборщиц, поддержал тех, кто готов чистить и ломать, дал им мировые контакты, научил пить коктейли и закусывать оливками. О, как они разыгрались! Я им облегчил дело: внедрил всю эту муть и слякоть: новейшую философию, брошюрки по деструкции — читайте, учитесь, ломайте! Они для меня играли роль тракторов и бульдозеров — все эти труффальдино, шайзенштейны, свистоплясовы, голенищевы. Они славно поработали — и за небольшую плату. Конечно, я предполагал, что, войдя во вкус, они однажды и меня сломать захотят — но я был начеку. Дикое предположение, но все же: вы, Соломон Моисеевич, на моем месте вели бы себя точно так же — сначала ломали, а строили только потом. Как еще строить?

— Ни в коем случае, — сказал растерянно Рихтер, — у меня совершенно иная программа.

— Неужели? У вас и программа была! Какая же?

— Моя программа, — сказал Рихтер, — основывалась на гуманизме.

— Что вы говорите? И никакой деструкции? А как же, позвольте спросить, вы со мной обойтись думали? Или — не думали об этом вовсе? — Луговой своей единственной рукой накрыл ладонь Рихтера, подержал, словно успокаивая старика. — Это рабочий вопрос, признаю. Он к великим идеям отношения не имеет, но все же любопытно. Шкурный, простите, интерес. Вы, когда шли сюда, разве думали застать меня в живых?

— Я вас не понимаю, — искренне сказал Соломон Моисеевич.

— Спрошу иначе. К политическим убийствам как относитесь?

— Отрицательно, — сказал Рихтер. Смысл разговора ускользал от него.

— Ну, что вы, голубчик, скромничаете. К лицу ли карбонарию? Когда шли сюда, готовились увидеть пепелище, не так ли? Вас Марианна Карловна пригласила мой хладный труп осмотреть? — Луговой веселился, глядя на лицо Рихтера. — Верю! Верю! Не знали ничего! Но понимать должны были! Или вы думаете, что власть лежит безхозная, пылится скипетр — приходи, бери? Думали, зовут на царство, а трон стоит пустой? Вы ведь не ребенок, в самом деле.

— Думаю, — сказал Рихтер удивленно, — что меня попросили решать проблемы, потому что, кроме меня, их никто решить не может. Вот и все.

— Как же, интересно, вы представляете! А тех, кто у власти, — куда деть? Нет, вы об этом-то хоть подумали? Ну, хоть одну минуту? Ведь у них, сатрапов, деточки есть, жены. В расчет не брали? Меня убить хотели, Соломон Моисеевич, — доверительно сказал Луговой, — вот в этой самой квартире. Именно убить. Ваши друзья и единомышленники — чтобы вам путь расчистить.

— Я вам не верю, — сказал Рихтер.

— Банальное политическое убийство, Соломон Моисеевич. Терроризм — в чистом виде. А гуманистическую программу, голубчик, на крови не построишь. Революции — они с гуманизмом плохо сочетаются.

— Вы шутите надо мной, — сказал Рихтер, — шутить легко. Но проблему шуткой не решить. Меня просили разобраться с происходящим в стране. Положение серьезное. Да, кхе-кхм, серьезное и запущенное. Но у меня есть идеи. Я согласился помочь.

— Я шучу, потому что не питаю к вам зла — знаю, вы ни при чем. Я пою вас чаем и развлекаю беседой, но, поверьте, голубчик, вас едва не втянули в преступление. Вам в тюрьму прямая дорога.

— Я вам не верю, — повторил Соломон Моисеевич. — Если бы спросили меня, я бы определенно высказался против насилия. Я считаю, вы сами уйдете — добровольно.

— Правда, так считаете?

— Несомненно, — сказал Рихтер совершенно искренне, — ведь все ваши посылки — они глубоко ложны.

— Возьму вот — и уйду! А как же история? Кто историю будет двигать?

— Не вы, — сказал Соломон Рихтер. Он смотрел на Лугового серьезно, растерянность ушла из его облика. Как это случалось с ним в ответственные минуты, он вспомнил, что он штурман. Небо истории простиралось перед ним, светлое и отчаянно пустое, и никто не знал пути, и ему надо было пролагать путь по рваной карте. — Историю вы никогда не двигали. Вы не имеете к ней отношения. Все, что вы описывали сейчас, — это гибельный путь. Движение истории — есть исполнение завета. Каждый день, каждый час история выполняет свой долг, история никогда не остановится, пока не исполнит его. Здесь невозможны софизмы. Нельзя предать завет — ради того, чтобы его исполнить. А вы завет предали.

— В чем же? — поинтересовался Луговой, наслаждаясь беседой.

— Так вы же поклоняетесь идолам и на идолов опираетесь. Вы сейчас говорили о мировом духе и о самопознании разума — но служите вы не им. Вы служите Ваалу и мировому зверю. И у мирового зверя тоже есть разум — но это звериный разум.

— Но другого нет, — сказал Луговой так же серьезно, — разум — он один. Он же — здравый смысл. Он же — мировой дух.

— Ошибаетесь, — сказал ему Рихтер, — мировой дух не знает выгоды. Мировой дух не знает корысти. Мировой дух карает сильных и обуздывает гордых. А если иногда и соединяет пути с гордым и властным — то чтобы унизить другого, еще худшего злодея. Но и тот сильный, что сыграет роль освободителя — будет унижен и наказан. Никто не избегнет возмездия.